«Бог один, Украина одна»

«Чтобы не сойти с ума, военный врач разговаривал с моим плюшевым тигренком»

Отец Сергий (Дмитриев), военный капеллан, священник Православной церкви Украины 

— Сакрализации войны у нас нет, — уверенно говорит мне отец Сергий (Дмитриев) с позывным Падре. — Грань между пацифизмом и обороной — тонкая, но она существует. Я никогда не освящал оружия, никакого: начнешь с автомата или танка — дойдешь и до освящения бомб. Хотя у нас в старых требниках, в том же требнике Петра Могилы от 1646 года, присутствует чин освящения сабли. Так что процентов 30 наших капелланов всё же освящают оружие. Но большинство — нет!

Падре — бывший капеллан 30-й отдельной механизированной бригады ВСУ имени князя Константина Острожского: девиз ее, кстати, был и есть «Dei Gratia», то есть «Божьею милостью» на латыни. Сегодня отец Сергий — военный капеллан и глава правления общественной организации Eleos-Ukraine: она занимается благотворительностью и социальным служением, выступая официальным представителем Синодального управления социального служения и благотворительности Православной церкви Украины.

Официально, в штате бригад, капелланы в ВСУ появились сравнительно недавно — после того, как осенью 2021 года приняли соответствующий закон. До того военные священники существовали в украинской армии либо на общественных началах, приезжая в части волонтерами, либо возникали волевым решением командования, либо присутствовали совсем неофициально, занимая в штатном расписании позиции солдат. Ровно такой путь прошел и отец Сергий.

— Я получил офицерское звание и стал полноценным капелланом в штате своей бригады только в 2023 году, до того был старшим солдатом-деловодом в медицинской роте, потом сержантом-инструктором по спорту, разные должности занимал, вернее, объединял их с капелланством, — рассказывает он. — Зарплату получал, как все: на передовой — плюс 100 тысяч к основной ставке, а так — 22–23 тысячи гривен.

А начиналось всё давно, когда отец Сергий (Дмитриев) служил священником Украинской православной церкви Московского патриархата в Херсонской области. Еще при президенте Викторе Януковиче эта церковь, подчиненная РПЦ, пробовала заниматься вопросом военных священников. Но когда в 2014 году украинская армия начала воевать с российской, УПЦ (МП) от ВСУ отстранилась. Армия этого не поняла. К примеру, в расположении Николаевской десантной бригады имелся свой храм, разумеется, где служил приглашенный священник УПЦ (МП). В 2014 году бригада движется к административной границе с Крымом, потом в Донбасс, а священника с ними нет.

Зато церковники появлялись рядом с сепаратистами и российскими военными в Донбассе — в Краматорске, Донецке, Макеевке. Священников и даже монахов арестовывали как агентов российских спецслужб — в 2015 году, например, задержанного как агента разведки «ДНР» иеромонаха Феофания (Георгия Кратирова) из Свято-Успенского монастыря молниеносно, за четыре недели обменяли по невиданному курсу: один монах за 16 украинских солдат. Так что к православным священникам Московского патриархата в частях относились с опаской, а в 2017 году появился и официальный приказ министра внутренних дел о том, что к капелланству в частях, подчиненных МВД, «не допускаются священники, духовные центры которых находятся на территории страны-агрессора» (именно Национальная гвардия Украины оказалась первой силовой структурой, которая ввела в свой штат 44 священника).

Отец Сергий (Дмитриев) к тому времени уже перевел свой приход в Православную церковь Киевского патриархата и стал окормлять солдат 30-й отдельной механизированной бригады — одного из заслуженных подразделений, составляющих боевой костяк ВСУ.

— Главный украинский феномен тут в том, что Церковь сама сопровождала армию, — говорит отец Сергий. — А делала она так, потому что это члены ее паствы. 

Как рассказывает Падре, организована капелланская деятельность на первых порах была по-разному: у греко-католиков церковь платила своим пастырям зарплату, в тогдашней Православной церкви Киевского патриархата патриарх Филарет старался адресно помогать своим отдельным священникам; в каких-то частях с капелланами заключали контракты, как с солдатами. Упорядочивали статус капелланов в армии долго — в июле 2019-го дошло до стояния священников в зеленых (военных) рясах у Верховной Рады с требованием принять соответствующий закон.

До закона всё происходило творчески: командиры проводили опросы среди солдат об их вероисповедании и предпочтениях — и по просьбе большинства или, наоборот, активных меньшинств появлялись капелланы из греко-католиков, православных священников УПЦ (КП), евангелистов, мусульман… Чаще всего капелланами становились священнослужители, служившие в своих приходах и выезжавшие в «свою» часть как волонтеры. Теперь, после принятия закона, капелланы — это офицеры, которые занимают официальные позиции в расписании бригад и батальонов и работают рядом со штатными психологами (тоже офицерская должность) и заместителями командира по морально-психологическому обеспечению (это своего рода замена советских замполитов).

Мы с Падре знакомы давно: в разгар эпидемии коронавируса он крестил мою младшую дочь в построенной в XVI веке Трапезной церкви Михайловского златоверхого монастыря. Служки где-то уронили маленький золотой крестик нашей дочки: когда пришло время, Падре, не сомневаясь ни секунды, снял с себя ручной работы деревянный крест священника с горы Афон и передал его маленькой Квитане.

Потом наш крестик нашелся, но свой крест обратно священник принять отказался: «Нет, так Господь решил. Может, у вас в семье растет будущая монахиня или первая женщина-священник в Православной церкви Украины?» Церковь в Украине творчески меняется вместе с обществом: всё может быть.

Февраль 2022 года отец Сергий (Дмитриев) встретил со своей родной бригадой в Донбассе, под Бахмутом, и воевал с ней в качестве военного священника до 2023 года, когда его перевели создавать капелланскую службу в войска Территориальной обороны Украины. Еще с 2022 года совсем другие вызовы предстали и перед Eleos Ukraine: эвакуация гражданских из зоны боев, помощь беженцам, сопровождение ветеранов войны и отдельно — создание сети шелтеров для женщин, которые пострадали от изнасилований в ходе войны или в российском плену.

В 2026 году Падре пригласил меня на свою лекцию, которую он читал военным психологам на краткосрочных офицерских курсах. Проходила учебная активность в дальнем селе, в закрытой школе посреди неблизкой Черкасской области: военные в Украине собираются относительно большими группами только в исключительных случаях и в секретных местах. Приехали мы туда за полтора часа до мероприятия, зашли выпить кофе в магазин — хозяйка как раз обсуждала с посетителями главное местное событие: в морг в Днепре привезли тело местного защитника Украины, похороны будут дней через пять.

Накупив леденцов на палочке, капеллан Сергей Дмитриев пригласил меня «посмотреть храм Московского патриархата». Храм находился рядом: деревянный, большой, приличный, ухоженный, с цветами по кругу и полным отсутствием каких-либо пояснительных табличек. Я тут же поинтересовался — откуда отец Сергий узнал конфессиональную принадлежность?

— Это просто, — с усмешкой ответил Падре. — Видишь, вдоль забора, на воротах, возле церкви нет ни одного желто-блакитного флажка? И нигде на территории нет ни одного стенда, таблички памятной о погибших на войне с Россией земляках? Это точно храм УПЦ (МП)!

Потом я наблюдал, как он работает с коллективом будущих военных психологов. Тут как раз пригодились те самые леденцы: за лучший вопрос из зала он вручал чупа-чупс — практикует это еще с 2014 года, когда друг подарил в бригаду отца Сергия большую упаковку. Священник считает, что раздача крестиков и иконок, как это делают в РПЦ, — чистое магическое мышление.

— Для меня всё просто: нет денег, я раздаю чупа-чупсы, есть деньги — дарю мягкие игрушки.

Ко второй идее он пришел тогда же, в 2014 году: как вспоминает отец Сергий, подаренный армейскому доктору маленький мягкий тигр очень помог во время прорыва из окружения, когда врач остался на сутки с телами убитых.

— Чтоб не сойти с ума, он разговаривал с моим тигренком, — рассказывает Падре. — И вообще мягкие игрушки рядом с бойцами живут свою жизнь, часто потом приезжают домой, к детям.

У отца Сергия вообще свои представления о самых разных подведомственных ему делах. Я как-то наблюдал его беседу с епископом-евангелистом о православных обрядах освящения всего подряд — для евангелистов это практика очень неоднозначная. Падре объяснил свой подход к этому таинству обстоятельно:

— Мне не совсем нравится православный чин освящения дома, так что я его поменял на притчу из Евангелия от Луки — о хозяевах, которые построили дом на камне. И я обычно говорю, что освящение дома происходило в значении «Дом Моисея», то есть подразумевалась семья в широком смысле: и овцы, и козы, и рабы, все! И когда я читаю в Евангелии о том, что не надо строить дом на камне, стройте его на вере, и тогда любая война не разрушит его, потому что дом — не камень, дом — это вы, появляется совсем другой смысл. Так православие, которое немного повернуло к шаманизму, понемногу возвращается к истокам.

Я как-то освящал дом одному Герою Украины, и со мной был англиканский священник. А у нас с ними много общего: мы даже, когда были в Африке, видели, что крест их похож, тоже с перекладиной. И он мне в том доме Героя вдруг говорит: «Мы такие же смысловые посылы даем, освящая дома!»

Эта огромная мысль для миллионов потерявших свои дома в ходе агрессии России украинцев звучала опять в специфическом секретном месте — в кулуарах офицерских курсов повышения квалификации для военных священников. Именно там я поговорил с несколькими, самыми разными капелланами. Не все готовы были назвать свои части, но все показали свои лица: они Божьи люди, тут им нечего скрывать.

«Мы молились, и пока ехали, обстрелы вокруг прекращались»

Отец Антон (Подгорный), монах Ордена меньших братьев капуцинов, капеллан отдельного разведывательного полка ВСУ

— Я из Винницы, из военной семьи: и отец, и дед служили оба в 53-й армии, это ракетные войска стратегического назначения. Так что вначале им было немножко трудновато принять мой выбор. Но потом родители увидели, что это мое место.

Я шел [по жизни] вслепую, хотел семью иметь, но со временем Господь меня так направил… Это трудно объяснить, но как-то во время литургии я просто услышал: «Иди за мною!» Священник читал Евангелие от Матфея, и там были эти слова, когда Христос апостолов собирал. А я вдруг воспринял всё это близко, лично.

Я монах ордена капуцинов, это ветвь монашеского ордена францисканцев. Монахом я хотел быть с самого начала. Но у нас в Украине нет еще своей монашьей семинарии, так что я девять лет провел в семинарии в Кракове. Возле Жешува есть такой городок Сендзишув-Малопольски — там у нас основной монастырь: ты принимаешь таинство, тебя посвящают в монахи, и дальше уже семинария в большом городе. В 2014 году я стал магистром богословия: нас долго и серьезно учили, у католических священников всегда серьезная подготовка.

Жил я как нормальный человек — в монастыре. В Римско-католической церкви мы живем в монашествующих орденах, моих монахов-капуцинов в мире насчитывается 10 тысяч. Есть они всюду, даже в Китае, в Украине восемь монастырей, а тогда было еще два в России. В одном из них, в Воронеже, я успел в свое время побыть — русский язык хорошо знал, да и в Россию никто не хотел ехать, меня и отправили. Пробыл я в Воронеже недолго — там уже как раз начали закручивать гайки:

Люди там, может, и хорошие, отношения с прихожанами были добрыми, но всё время в этой стране трагичные проблемы с гайками…

Вернувшись в Украину, я начал ездить с гражданскими миссиями под Мариуполь — в село Пионерское и на его околицы. Там жили наши светские миссионеры, семья Володи и Оксаны Завадских, которая помогала детям и пожилым. Я приезжал к ним время от времени, на месяц-полтора: чем-то помочь, провести какие-то обряды. Тогда случилось первое мое столкновение с фронтовой реальностью — военные приезжали на исповедь или просто на беседу.

Перед полномасштабкой мы уже понимали, что что-то происходит, и в феврале 2022 года я поехал в Пионерское на эвакуацию людей, которые хотели выехать, в первую очередь детей. Мы вывозили людей под Фастов, к монастырю доминиканцев: собирали по селам, отправляли машины. Потом приехали знакомые военные и сказали: «Началось!» Мы ждали нападения со стороны Донецка, но еще до новостей в телевизоре узнали, что началось по всей Украине. Господь нас вел: вокруг артиллерия, танки, а мы под обстрелами на своей старой машине собираем детей по домам. Мы молились, и пока ехали, обстрелы вокруг прекращались, это было что-то чудесное! Детей мы тех вывезли, я заехал в Мариуполь, но там уже не был так остро нужен — и с одним из тех первых полупустых эвакуационных поездов выехал.

Через месяц пришел запрос: создавалась новая часть, и командир искал капеллана. Я согласился, приехал в Киев и с 4 апреля 2022 года стал капелланом. Я жил в части, меня кормили, я исполнял все свои обязанности, но никаких документов и зарплаты: где-то полгода всё происходило на волонтерских началах, закон о военном капелланстве только начинал вступать в силу. Мое монашеское начальство не выдержало и отозвало меня в монастырь под Староконстантиновом, я стал служить при реабилитационном центре, работал с мужчинами с зависимостями — тоже чудесный опыт. Хотелось служить, просился на войну, написал прошение, но меня не пускали.

А потом меня поймал ТЦК (территориальный центр комплектования, в Украине занимается вопросами мобилизации. — Прим. ред.)! Ехал я ровером (так здесь называют и велосипед, и мопед, и мотороллер. — Прим. ред.) строить часовенку под Староконстантиновом, меня подрезали и собирались уже «вязать»… После этого монашья власть наша сказала: «Хорошо, иди уже!» Так я вернулся в свое подразделение. В ТЦК меня немного поубеждали: звали послужить солдатом, потом, узнав про два высших образования — у меня, кроме богословского, еще и Киевский университет строительства и архитектуры, — стали предлагать офицерскую карьеру. Но закон наш уже работал, и я сказал: «Простите, но я буду собой, у меня есть такое право, капелланов тоже остро не хватает!»

В нашем полку больше атеистов и православных, но в этом вся суть военной капелланской службы: у меня нет задачи быть непосредственно римско-католическим священником, я для всех! Я уверен, что каждый имеет свою духовную жизнь, свое мировоззрение, и моя задача в том, чтобы человек черпал силы из своего духовного, становился сильнее перед заданием. Чтобы верующие люди не ставили во время войны свою веру на паузу: вот сейчас мы повоюем, а потом вернемся к нормальной жизни. Так не бывает: вера тогда деградирует, и люди вообще теряют смысл жизни. Моя задача как капеллана — услышать человека и помочь ему развить его духовный опыт.

Мой личный духовный путь, моя дохристианская история включала в себя интерес к исламу, потом я интересовался кришнаитами. Сейчас вдруг оказалось, что всё это помогает: я знаю, о чём идет речь, кришнаиты, буддисты, мусульмане — я со всеми могу работать. Мало того: меня ребенком крестили в православном храме, а наше внутреннее законодательство таково, что когда православный входит в римско-католическую церковь, он становится греко-католиком. И это я тоже могу использовать для своего служения.

С фразой о том, что на войне не бывает атеистов, я не совсем согласен. Бывают ситуации, когда смерть существенно угрожает человеку и он цепляется за всё, но я бы не назвал это верой — это скорее проявление магического мышления, следование предрассудкам. Ради спасения жизни люди обращаются к Богу, но если бы был случай обратиться к сатанизму, то, может, обратились бы и к Сатане. Бывает, что Бог спасает человека, и он это потом забывает — это не совсем про веру. 

Оружие я не освящаю. Если максимально для понимания упростить нашу практику, мы освящаем всё для жизни, а оружие несет смерть. Танк освящать было бы неправильно, а вот танкистов, экипаж — да. Церковь — это прежде всего сообщество, люди.

У капеллана высокий статус. Звание у меня сейчас лейтенант, но должность согласно штатному расписанию [в полку] — майорская. Капеллан входит в группу управления, где-то сразу после командира и его заместителей — по сути, это позволяет мне открывать любые двери ногами, но специфика моего служения такова, что я этим не злоупотребляю. Я раньше приезжал в какое-то подразделение, например, в боевую роту и пытался действовать через офицеров — выходило не всегда: офицер может быть занят, времени на мои дела не хватает, и всё, я не могу работать с людьми. А вот сержанты живут с личным составом. Я много времени положил на то, чтобы наладить отношения с сержантами по всей вертикали, — и моя работа стала гораздо эффективнее.

Капеллан нужен везде, но в тылу меньше: там можно обеспечить свои религиозные потребности в любой ближайшей церкви, и это нормально. Мое задание — напоминать об этом. «Вы на войне, но под Киевом, до церкви двести метров, хотите познакомлю со священником?» — обычно говорю я в таких случаях.

Сила римско-католической церкви в том, что у нас есть все возможные способы служения, причем законные. Мы можем делать всё, что укоренено в церквях христианского толка. Литургия? Не проблема! Протестанты хотят молиться с поднятыми руками — тоже не проблема. У нас есть в католической церкви харизматические сообщества, я сам через них проходил — почему нет, это один из способов молитвы. Хотите библейскую группу — да пожалуйста! Мы, католические священники, как универсальные солдаты: мы можем всё, причем не изображая кого-то, что тоже важно. Я не имитирую, например, протестанта, я католик и могу дискутировать на богословские темы. Очень люблю таких, кто спорит, сопротивляется: они явно подозревают о существовании духовной сферы, просто к ней еще не пришли.

«Человек должен знать, что его уважают независимо ни от чего»

Отец Евген, священник Украинской греко-католической церкви, Капеллан военного госпиталя в Киеве.

— У меня папа с Луганщины: дед по отцу работал шахтером, бабушка еще была жива, когда война началась. Мама из Киевской области, семья обычная: пришли в церковь уже вместе со мной.

До войны я как священник работал и жил в Вышгороде и Макарове [в Киевской области]. А с 2014 года начал поддерживать наших раненых военных в госпитале и так от волонтерства дошел до гражданской позиции священника. Последние два с половиной года я уже оформлен военным капелланом.

Свои особенности в работе с ранеными и их родственниками, конечно, есть. Тут у тебя все конфессии, верующие и неверующие. День начинается с обхода палат: приветствую всех, вижу новых раненых, всем желаю здоровья — где-то из этого может начаться общение на несколько часов. В остальном — все обычные аспекты капелланской службы: таинства, богослужения, литургии, исповеди, причастия, молебны, благословения… Нужно удовлетворить потребности верующих и поддержать всех психологически. 

Человек должен знать, что его уважают независимо ни от чего.

У нас есть психологи, среди них существует разделение: кто-то работает с персоналом, кто-то с ранеными — сейчас все травмированы войной. А капеллан я один в госпитале, хотя есть еще полставки гражданского священника — бывает, мы вместе служим с еще одним отцом. Знание психологии мне тоже нужно, чтобы, в первую очередь, не навредить. С психологом мы должны один другого дополнять.

В нашей армии нет такого, что вот в этой части такая конфессия преобладает, и там такой капеллан. Существуют квоты, сложившиеся на общенациональном уровне: сколько у кого приходов, какая квота на церковь, сколько для нее выделено мест капелланов в ВСУ. И дальше уже ты должен заботиться о каждой ситуации. Если человек хочет получить таинство только от священника своей конфессии, ты организуешь нужного капеллана. Но в большинстве случаев таких особенных желаний нет, тем более священники традиционных церквей помогают друг другу буквально во всём.

«Я на фронте больше верю в Б-га»

Раввин Яков Пинхас (Синяков), главный капеллан 7-го корпуса Десантно-штурмовых войск ВСУ 

Я первый и единственный такой капеллан в истории украинской армии. Ко мне часто обращаются: «Ребе!» — я не поправляю, но это более высокое звание, слышали про Любавичского ребе? Нет, я просто раввин.

Всю жизнь я был евреем, но и украинцем. Как хотите, так и понимайте: я тут живу, тут моя земля, мои родители и бабушка родились тут… С 17 лет я находился в экзистенциальном поиске — начался он с боевых искусств: у меня черный пояс по карате, стиль годзю-рю. У меня был свой клуб в Николаевской области, но, когда я переехал в Днепр и пришел к иудаизму, перестал ездить на соревнования: они обычно по выходным, а у нас шабат.

Когда началась большая война, всё сразу пришло в другое состояние. Я всегда говорю, что первый мой герой — это жена. Когда началась эвакуация еврейских женщин, она мне сказала: «Нет! Я буду принимать участие в защите моей страны!» Я был в шоке, а она пошла в волонтерский центр и там два года работала безвылазно. Я тоже сначала пошел за ней туда, потом занялся беженцами как психолог, а потом стал ездить на фронт от Федерации еврейских громад Украины: много евреев тогда пошли служить. Я начал с них, а потом вдруг понял: Б-г один, Украина одна, у каждого есть божья душа, и мы не разделяем людей, мы разделяем зло и добро.

Генерал Лосийчук, командир моего седьмого десантно-штурмового корпуса, предложил мне стать капелланом. Я поначалу засомневался, не хотел себя ограничивать батальоном или бригадой. А он сказал: мол, а корпуса тебе мало? Корпус — это десятки тысяч людей. И всё — я стал офицером капелланской службы, пока что младшим лейтенантом. У меня высокая штатная единица, в подчинении — капелланы бригад, я к ним езжу, проверяю, работаем вместе.

Капелланы наши, так сложилось, — православные и протестанты. Но никаких проблем у меня с ними нет. Капелланство в ВСУ — это пример человеческого объединения. 

Евреев в корпусе немного, но они есть практически в каждом подразделении. Ко мне приезжал журналист из Нью-Йорка, и мы на Песах с ним вместе возили мацу еврейским воинам. В одной бригаде командир роты — еврей, в другой на боевой позиции находятся евреи. Плюс есть те, кто по папе: мы их тоже считаем евреями. Но вообще я же говорю: мне нет разницы, кому служить. Мы все верим в Б-га, который сотворил эту землю, это должно служить нам опорой. Дальше будут вещи, которые нас разделяют, но они нас не разделяют как людей. Они вот говорят, что Иисус придет второй раз, а мы говорим, что придет обычный человек, Машиах мы его зовем. Но и они знают, что придет еврей, и я это знаю! (Смеется.) Это нас тоже объединяет.

В части я нахожусь в камуфляже, но всегда видно, что я еврей: на мне цицит, как сейчас. И хоть под шапкою, хоть под каскою на мне всегда кипа.

Нужен мир, но мир сейчас в мире невозможен без силы. В иудейском законе сказано: если пришли тебя убить, убей первым. Еще мы часто вспоминаем максиму о необходимости молиться за своих врагов. Тут всё просто: мы молимся, чтобы Б-г дал им ум, чтобы они развернулись и пошли отсюда! Можно еще сдаться в плен, если ты не хочешь жить в той стране. А если нет, мы готовы защищать свою Украину!

Я встаю рано, около часа молюсь: утренняя молитва — самая долгая. Потом выезжаю по своим задачам — к примеру, на полигон, где люди начинают службу с базовой подготовки или уже проходят боевое слаживание. Езжу от локации до локации, провожу беседы разные, угощаю сладким: ни разу еще не ездил пустым, со мной всегда шоколад, влажные салфетки, какие-то конфеты — духовная еда без физической не заходит, сами понимаете.

Разумеется, присутствует не только духовная основа, но и психологическая. Тем, кто только пришел в войско, рассказываю, как я горжусь быть частью самой крутой организации в мире — ВСУ. Показываю преимущества нахождения в нашей армии: какие у нас соцзащита, одежда, еда, отношение к людям. Я думаю, украинское войско — это пример для гражданских, то братство, единство, которое есть там, — это очень круто. Я сначала ездил [по подразделениям], думая, что я им что-то расскажу, а сейчас я оттуда везу многое для себя.

Бывает, что я езжу и в область боевых действий: последний раз был в районе Доброполья, где-то в 15–20 километрах от линии боевого соприкосновения. Иногда приходится долго идти пешком и обратно со всеми сладостями, но дело важное: пацаны должны знать, что они герои, что мы ими гордимся, и когда это говоришь от всего сердца, именно то, что ты сам думаешь, человек это чувствует. Важно очень говорить истину. Важно свидетельствовать — я там больше верю в Б-га, чем тут: это такая шутка, но она совсем не шутка. Там я прямо верю и молюсь глубже, обещаю Ему всё: опасно там, понимаете?

Оружие я не освящаю. Могу очень просто это объяснить: самое главное — человек, остальное не так важно. Написано, что придет час, и мы всё оружие перекуем на орала, — но у пророков написано и то, что мы орала перекуем на оружие, есть и такой момент. Всё зависит от ситуации. Поэтому человек важен, а оружие — просто дополнение к нему. У меня есть оружие: я прошел обучение и завел ружье против дронов. Я его пока не применял, но всегда ношу его с собой, с патроном в патроннике. Еще у меня есть короткоствол (пистолет. — Прим. ред.). Зачем — бывает, я еду в отдаленные подразделения по каким-то посадкам, полям, селам в серой зоне: там что угодно может быть, я считаю, что для личной защиты что-то нужно. Но я ж такой один, первый еврейский капеллан. Если что, мы берем Тору, берем Библию и читаем про путь с оружием в руках: с мечом вышли и с мечом по сей день. Пример Израиля — он перед глазами.

«Капеллан — не только про молитву, капеллан — он и друг, и товарищ, и брат»

Роман Матейченко, пастор Церкви христиан веры евангельской (пятидесятников), капеллан батальона ПВО

Я многодетный отец, у меня трое сыновей — четыре года назад, когда я пошел воевать, им было 12, 8 и 3 года (Матейченко — доброволец, в Украине многодетные отцы имеют право на отсрочку. — Прим. ред.). В 2022 году меня благословил наш пастор, благословила жена, и я решил пойти на фронт — тогда я был просто верующим человеком. Воевал простым солдатом, одно время был пулеметчиком, старшим стрелком — дрался на Харьковском направлении в районе Стрельниково. Потом командир моего пехотного батальона заметил бойца, который в свободное время обсуждает с сослуживцами Библию, и назначил меня помощником капеллана.

На должность капеллана я зашел уже не в свой первый батальон в 2024 году, а вот офицерские курсы прохожу только сейчас. У нас в стрелковом батальоне капеллан — третий человек в штатке: есть командир, есть его заместитель, а дальше уже капеллан. Мы сильно с этим не считаемся: какое ни есть штатное расписание, а обязанностей капеллана оно не опишет —

Концепция справедливой войны ведь простая. Сейчас это очень страшная война, но для нас она оборонная, справедливая, нам просто не оставили выбора: если мы не будем защищаться, нас не станет. Тут всё просто: мы никого не шли лишать жизни, ни против кого не восставали, пришли к нам, грабят нас, убивают нас…

Есть такой негласный девиз капеллана: «Служить своим, помогать другим, заботиться обо всех!» В нашей службе нет такого, что, если у меня в части пятидесятники, я служу своим, я забочусь как раз обо всех — в том числе и о неверующих, у нас с ними тоже доверительные хорошие отношения. Капеллан — не только про молитву, капеллан — он и друг, и товарищ, и брат. Другое дело, что, например, пастор-пятидесятник не может делать евхаристию, если об этом попросит православный боец. Тут всегда проще пригласить православного священника. Отличаются ли протестанты друг от друга? Кто-то блондин, кто-то брюнет, кто-то имеет зубы, кто-то — уже нет. Кто-то исповедует крещение Духом Святым, у кого-то этого нет, кто-то допускает службу на иностранном языке, кто-то нет, но Христа как Спасителя чтут все.

Когда есть время, я приезжаю в свою гражданскую церковь служить. Капеллан — тоже человек и бывает уставшим, вымотанным. Поэтому церковь — это как раз то место, где ты можешь подпитаться духовно, пообщаться с братьями, пастором… У капеллана же тоже могут быть проблемы. Капеллану в основном отдают свои заботы, а брать [силы] можно только в церкви, в общении, в Библии, в молитве.

Я как-то ездил к одним своим ребятам, обсуждали Библию, говорю: «Давайте помолимся!» А они всё время: «Давайте в другой раз!» И я к ним просто ездил: привозил смаколики, общался, так что у нас сложились хорошие, дружеские, доверительные отношения. И вот возник момент, что одному человеку стало плохо, и я ему говорю: «Давайте за вас помолимся!» А он мне: «Да нет, давайте в следующий раз». Ну я ему в шутку и сказал: «Я вам что, просто колбасу сюда привез?» И всё, с тех пор молимся.

Есть, конечно, люди, которые тебя не воспринимают. Есть те, кто несколько обижен на Бога. Особенно когда гибнут побратимы. Люди говорят: «Где Бог? Почему так происходит?» Мы стараемся отвечать, что это не Бог, это грех, ибо Господь говорит, что не надо никого убивать. Много разочарований, много… Есть психологические проблемы, и ПТСР, и стрессы, всё есть. Но мы стараемся быть прежде всего и верующими, и людьми.

Как-то я знакомился с новичками, приехавшими с пополнением, и мне задали вопрос: «Скажите, пожалуйста, убивать — грех?» Я рассказал, что в 2022 году был в пехоте. Так вот: когда люди переходят границы и убивают наших граждан, грабят, насилуют, убивают детей — мы держим оборону. Люди пришли уничтожить нас как нацию. Мы их не убиваем — мы их уничтожаем. Мы должны сделать всё, чтобы это зло не распространялось. У нас просто нет другого выхода: за нами наши семьи, наш народ, наше государство.

Да, среди евангелистов много пацифистов. Но если вспомнить историю, 1517 год, когда, грубо говоря, и началось движение протестантов, то там пацифистов не было. Это возникло потом. Конечно, сейчас есть пацифисты, но есть и духовные лидеры нашего направления, епископы, которые видят, что происходит, пересматривают Евангелие, дают благословение. Я не пацифист, я сознательно принимал и принимаю участие в обороне украинской державы. Я совсем не герой, герои — это наши солдаты, каждый из которых преодолевает свой страх и стоит ради своих семей и страны просто как железобетон. Я не знаю другой такой армии, как украинская.