Анна, которая живет в шкафу

«Бабуля, у меня в голове колокольчик звенит»

В этой небольшой квартире две комнаты. Но не спальня и гостиная, а мужская и женская. В мужской — Ваня, Тимур, Алесь. Когда папа Вани выйдет из тюрьмы, ему тоже найдется там место. А в женской — Настя, Алина, Маша, Антонина и Анна. Двухъярусные кровати в обеих комнатах, рабочий уголок, кухня как главное место всеобщих посиделок. «Анна, а вы-то сами где спите?» — «Я живу в шкафу! — отвечает Анна. — А в летнюю жару сплю на полу, так даже удобнее».

Всё началось летом 2020 года, когда белорусы готовились не столько к президентским выборам (в Беларуси даже детсадовцы знают, что никаких выборов в стране не существует), сколько к массовым протестам и к защите собственных голосов на улицах. Антонина Коновалова, дочь Анны, была координатором по Минской области в команде оппозиционного кандидата Сергея Тихановского, а после его ареста — Светланы Тихановской. Муж Антонины Сергей Ярошевич вел протестный телеграм-канал «Армия с народом». Оба понимали, что могут оказаться за решеткой, и заранее оформили Анне разрешение на выезд с их детьми за границу — мало ли что. Это «мало ли что» и случилось.

Антонину задержали 6 сентября 2020 года. В Беларуси тогда было пиковое время протестов, но репрессии еще не стали массовыми. Брали самых активных. Сергей на тот момент уже был в бегах: он уехал в Россию еще в июле, когда против него возбудили уголовное дело. Но после ареста жены Сергей вернулся в Беларусь, и 2 октября его тоже задержали (судили обоих по делу «Армии с народом», то есть Антонину просто «пристегнули» к делу мужа). Впрочем, дети в то время уже были в безопасности.

— Мы не сразу решили уезжать, — вспоминает Анна. — Сначала казалось, что не может быть это всё всерьез: как это, Тоню посадят надолго?! Не может быть! Я звонила в ИВС на Окрестина (пыточная тюрьма, ставшая известной всему миру в августе 2020 года. — Прим. ред.), звонила в ГУВД и РУВД, искала Тоню. А мне говорили: «Идите на фиг, она где-то пиво пьет, ее отпустили». Но дочь не вернулась. Потом позвонил следователь и сказал, что Тоня задержана по уголовной статье. А после — государственный адвокат, который спросил: «А дети с вами?» Дети тогда действительно были со мной за городом — всё лето провели. Я просила Тоню, чтобы она хоть раз дала мне возможность поехать в Минск на марш, но дочь говорила: «Мама, сейчас с тобой наша самая большая ценность — дети». 

Друзья Антонины подвезли Анну с внуками до Гомеля, откуда до украинской границы рукой подать. Сказали, что в городскую квартиру за вещами заехать нельзя: там могут ждать. Дети за лето выросли, и вся их одежда, которая была хоть чуть-чуть на вырост, осталась в Минске. У Анны и ее мужа денег было 180 долларов. Они поделили пополам и средства, и обязанности: муж остается в Минске, носит передачи, ищет адвоката — словом, берет на себя заботу о сидящей в тюрьме дочери, — а Анна вывозит внуков. Границу переходили в три часа ночи.

— Там очень долго нужно идти от белорусского пункта пропуска до украинского — километра три, — говорит Анна. — Белорусские таможенники сказали: если будет ехать машина, поднимайте руку, вдруг подвезут. Но мы шли, и за всё это время только навстречу два автобуса проехали. А в нашу сторону — никто. Но дети не плакали, вели себя мужественно. Я им рассказывала, что мы едем в другую страну, что это путешествие, увидим много интересного и посмотрим, как там живут люди. Только [шестилетний] Ваня вдруг по дороге спросил: «Бабуля, наша мама в тюрьме?» А я, во-первых, врать не умею и не люблю, а во-вторых, не успела придумать легенду. И призналась, что мама в тюрьме. Ваня потом сам [четырехлетней] Насте всё своими словами объяснил.

В Чернигове Анну с внуками ждали. Их поселили в правозащитном центре «Дом прав человека», о них заботились. Предложили консультации психолога. Анна сказала: «А можно вместо психолога на море?» Правозащитники помогли: отправили в Одессу на неделю. После неожиданных каникул еще три месяца жили в «Доме прав человека». А потом решили перебираться в Польшу: к декабрю в Варшаве уже собралась приличная диаспора бежавших от репрессий белорусов. Там, где много своих, легче. Так решила Анна.

Но добрались благополучно. И началась знаменитая белорусская солидарность.

— Нам сразу же, едва мы приехали, принес большой набор продуктов молодой человек, который уехал после 2010 года. Он стоял в сцепке на площади. А я тоже на той площади была. Помню, как собиралась: телефон не взяла, зато взяла гигиеническую помаду и бинт. Бинт мне пригодился — раненых перевязывать. А мальчик тот через несколько дней позвонил снова: «Можно я к вам зайду чаю попить?» До сих пор приходит, с Ваней в шахматы играет.

«У Тимура были глаза, как у котенка на трассе»

Когда Анна Коновалова вывозила внуков из Беларуси, она радовалась, что дочь с зятем успели оформить у нотариуса разрешение на выезд детей с бабушкой. Но не могла предугадать, что будет дальше. Оказавшись в Польше, Анна выяснила, что, как и в Беларуси, не является законным представителем Вани и Насти. По польским законам дети считались оставшимися без попечения родителей. Анна спасла внуков от белорусского приюта, но появилась опасность того, что они попадут в польский. И Анна пошла в польский суд — вместе с белорусками, уже жившими в Варшаве. Они помогали семье тогда и продолжают помогать сейчас.

Тот суд она вспоминает с благодарностью. Ее назначили опекуном детей без лишения Антонины и Сергея, который к тому времени уже тоже сидел, родительских прав. А местные органы опеки дали Анне куратора.

— И вот однажды звонит мне куратор и спрашивает: «А не хотите ли вы взять еще двух белорусских детей под опеку? Они остались на улице». Я говорю: ну давайте попробую. Она говорит: нет, вы сначала подумайте, посоветуйтесь. 

Младшему, Алесю, было четыре годика. Старшему, Тимуру, — 14. Так вот, я с той первой встречи запомнила не столько младшего, сколько глаза старшего. Знаете, бывает, показывают такие видео, где большая скоростная трасса, а по ней котенок мечется. У Тимура были точно такие глаза, как у того котенка.

В кухню, где мы разговариваем с Анной, вбегают Ваня и Настя. Теперь Ване 12, Насте — десять. Настя окончила учебный год с отличием (в Польше это называется czerwony pasek — красный пояс), Ване не хватило буквально нескольких десятых балла до отличного результата. Они прекрасно говорят по-польски и любят своих братьев.

Настя вспоминает, что не могла запомнить имя Алеся и сначала называла его Андреем. А Ваня радуется, что Алесь вслед за ним полюбил футбол, и теперь они вместе смотрят матчи. Когда Ваня играет за школьную команду, Алесь всегда приходит болеть за брата.

Мама Тимура и Алеся — Ольга Журавлева, белорусская активистка. Она участвовала во всех протестных маршах, состояла в оппозиционных молодежных организациях «Малады фронт» и «Альтернатива». В мае 2014 года Ольга с маленьким Тимуром вышла на Октябрьскую площадь Минска с плакатом «Смерть кремлевским оккупантам!» (тогда как раз прошли непризнанные «референдумы» и были провозглашены так называемые «ДНР» и «ЛНР»). В 2020 году ни один марш не обошелся без нее. А потом пришлось бежать от уголовного преследования. Женщины, с которыми Ольга жила в лагере беженцев сразу после бегства из Беларуси, потом рассказывали Анне Коноваловой, что она была прекрасной матерью, заботилась о детях, думала только об их благополучии. К сожалению, эмиграция ударила слишком сильно: Ольга сломалась. Дальше — наркотики, оставленные дети и смерть в 33 года. Так бывает: человек держится долго, проходит одно испытание за другим, а в какой-то момент просто ломается, потому что у него больше нет сил.

— Когда я забрала детей, стала понимать, как тяжело им пришлось, — говорит Анна. — Алесь, например, меня спросил: «А ты знаешь такой магазин “ломбард”?» Он маленький, еще не научился что бы то ни было скрывать и рассказывал, что мама нюхала порошок, говорил про какие-то стекла с кровью — в общем, было понятно, каково пришлось ребятам в эмиграции. А потом мы ехали как-то в автобусе — уже год прошел, как жили все вместе, — и Алесь вдруг спросил: «Бабуля, а мы поедем в Беларусь? Я так хотел бы побывать на могиле мамы». И как заплачет! Мы вышли из того автобуса, я обняла его изо всех сил, нас обоих обняла Настя, Настю — Ваня. Так и стояли.

Главным же лакомством для него был хлеб. Мальчик не мог остановиться и ел хлеб до тошноты. Когда Анна устраивала его в детский сад, она предупредила: только не заставляйте, пусть привыкает потихоньку, пусть смотрит, как дети едят. И теперь Алесь ест всё. Он больше не тащит потихоньку хлеб в кровать: знает, что дома всегда можно поесть досыта.

С Тимуром сложилось по-другому: подростку нужно было выговориться. Они с Анной укладывали спать Алеся и говорили, сидя на кухне, и до двух, и до трех часов ночи. Анна давала ему карманные деньги — 100 злотых в неделю (это около 20 евро), чтобы мальчик мог купить себе чай или что-то перекусить. А он покупал макеты танков или машин, состоящие из кучи маленьких деталей, которые нужно клеить. Включал аудиокнигу и бесконечно клеил. Анна понимала, что он так отходит от травмы. После восьми классов Тимур выучился на кондитера. Но душа его, говорит Анна, больше лежит к технике. Впрочем, в августе ему исполнится 18. Опека закончится, и он сам выберет, что делать дальше.

— Я вижу, что Тимур волнуется: скоро 18, снова кардинально менять жизнь? Я ему объясняю: ты что, тебя никто отсюда не выгоняет, оставайся. А тут еще дети однажды после обеда спрашивают: «Тимур, а когда тебе 18 исполнится, ты уже на следующий день уйдешь?» И Тимур так на меня посмотрел — может, он подумал, что это я такое с детьми обсуждала?

А потом, едва все привыкли друг к другу, пришлось выселяться из съемной квартиры и искать новую. Бабушка с четырьмя детьми — арендаторы, с точки зрения большинства владельцев жилья, не самые надежные. Тем более что Алесь, пойдя в детский сад, начал бесконечно болеть. Анна работала на стройке, неплохо зарабатывала, но из-за болезней Алеся со стройки пришлось уйти. И семь месяцев большая семья переезжала с места на место. Жили у знакомых и незнакомых — белорусы сочувствовали, помогали. Ездили в школу полтора часа в одну сторону с тремя пересадками — а что делать? Потом помогло государство: выделило семье социальную квартиру. Ту самую, с мужской и женской комнатами. Туда же прошлым летом приехала Антонина.

«Поздравляем! Вчера Маша и Алина обнялись»

Антонина отсидела четыре с половиной года из пяти с половиной, назначенных судом. 9 декабря 2024 года Лукашенко — он в то время уже вел переговоры с американской стороной, пытающейся добиться освобождения политзаключенных, — подписал указ о помиловании «29 лиц, совершивших преступления экстремистской направленности». В колонии Антонина получила инвалидность по зрению, а ее мужу Сергею Ярошевичу во время отбывания наказания добавили еще девять месяцев за «злостное неподчинение требованиям администрации исправительного учреждения». Он сидит до сих пор. А Антонина приехала в Варшаву. В женской комнате она спит на диване.

Когда ее арестовывали, ее мама оставалась дома с двумя внуками. Спустя четыре с половиной года, уже в другой стране, Антонина пришла в дом к «многодетной бабушке». И тут снова звонок из опеки: «Есть две белорусские девочки, не поможете ли?» Девочкам 13 и 14 лет. Мама тоже эмигрантка, тоже не справилась. «Не могу вам всего рассказать, но Маша и Алина прошли через настоящий ад», — говорит Анна.

Антонина, едва приехавшая к детям и матери после долгого тюремного срока, сразу согласилась: девочкам надо помочь. Ваня и Настя готовы к любому количеству братьев и сестер. Старший, Тимур, усомнился: «Но нам же некуда!» Их действительно уже было шестеро в двухкомнатной квартире. Потом Тимур спросил, что ждет девочек. Когда узнал, что приют — такой же, как тот, из которого Анна забирала его самого, — сказал: «Нет, в приют не надо! Давайте возьмем к себе».

Машу забирали из психиатрической клиники — у нее незадолго до решения органов опеки случился нервный срыв. Алину — от мамы. И их адаптация была очень трудной. Девочки даже друг с другом не слишком контактировали.

— Так получилось, что почти сразу я осталась с ними одна, — вступает в разговор Антонина Коновалова. — Был июль, каникулы, и мама должна была везти младших детей на отдых. Это было давно запланировано. И я осталась с Машей, Алиной и Тимуром. Тимуру памятник нужно поставить — такой он был терпеливый и спокойный. А я, скажу честно, однажды позвонила маме и сказала: «По-моему, забрать Машу и Алину было опрометчивым решением. Я не могу с ними договориться, они меня не слышат, они вообще не идут на контакт». Сижу на кухне и слышу из комнаты сплошные маты и чуть ли не драку. А потом как-то постепенно они начали оттаивать. Очень сильно на них повлиял летний лагерь. Мы на две недели отправили их в лагерь, и в конце смены мне вожатые пишут: «Поздравляем! Вчера Маша и Алина подошли друг к другу и обнялись». То есть они впервые сблизились как сестры. А потом всё пошло легче.

В прошлогодних табелях у девочек были единицы и двойки. А в этом году — четверки, пятерки, шестерки (в Польше шестибалльная система оценивания). Маша окончила восемь классов. В Польше это базовое образование, и дальше, в зависимости от баллов, — или в лицей, или в техникум, или в профессиональное училище. Маша прошла по баллам в лицей. Она хочет быть юристом. А еще заняла первое место в Польше на конкурсе комиксов — оказалось, Маша блестяще рисует. Алина — на год младше. Ей больше всего интересны химия и биология.

Девочки тоже приходят на кухню. Им хочется общаться, рассказывать, делиться. Как будто после тех тяжелых лет они пытаются компенсировать прежнюю закрытость. Они веселы и коммуникабельны. Трудно даже представить себе, что год назад это были замкнутые трудные подростки.

— Знаете, как я Машу недавно защитила? — рассказывает Алина. — Она плакала в туалете, ее девочки обижали. Я пошла на них орать. Потом главная зачинщица договорилась с подружками, что они меня после школы побьют. А одна из подружек пошла и сказала директору. И директриса меня вывела из школы пораньше. Маша и дома плакала. А бабуля ей говорит: «Ты что, ты же не сирота, мы все за тебя, мы все готовы тебя защищать!» Мы здесь живем тесно, но весело. Усвоили истину: «В большой семье клювом не щелкают».

На холодильнике висит график дежурств. Дежурный должен пропылесосить и протереть пол. Пылесос, правда, иногда ломается: то носок Алеся засосет, то карандаши или кофту — и перестанет работать. Настя объясняет: если сачканул, не пропылесосил в свое дежурство — наряд вне очереди: три дня пылесосить. Пропустил один из этих трех штрафных дней — получи неделю. А еще у Коноваловых есть друг семьи — Светлана, которая занимается клинингом профессионально. И Анна время от времени говорит: «Если кому-то что-то не нравится, есть альтернатива. Платите тете Свете 50 злотых в час и отдыхайте от уборки». Желание сачкануть сразу пропадает.

Сейчас у большой семьи непростое время: после многолетнего отсутствия биологический отец Алеся (у его старшего брата Тимура в графе «отец» прочерк), отсидевший за торговлю наркотиками в Беларуси, внезапно вспомнил, что у него в Польше есть сын. И обратился в суд Варшавы. Суд постановил вернуть мальчика отцу и отправить его в Беларусь. Даже дату назначили — 27 июня. Алесь плакал: он хочет жить в своей новой семье, где ему тепло и где его все любят. Благодаря правозащитникам решение о передаче мальчика отменили. Но суд не закончен — впереди апелляция. Тем не менее Анна, Антонина и дети надеются, что в конце концов суд учтет интересы ребенка. А интересы Алеся — с братьями, сестрами, мамой и бабулей.

И еще два обитателя этой шумной и веселой квартиры не называют пока Антонину мамой. Это попугаи. Они живут в прихожей и бесконечно что-то лопочут, чтобы уж совсем весело было.