«Когда ты крымчанин, ощущение, что ты ни туда, ни сюда»

— Это казалось очень странной историей, чем-то неправильным попахивало, — вспоминает Виталий аннексию Крыма. Ему тогда был 21 год, он учился в университете на геодезиста. — Так сложилось, что в моем окружении были университетские ребята и с одной, и с другой стороны. Они выходили [на митинги] и туда, и сюда. Однажды с друзьями мы проходили мимо центральной площади Севастополя — Нахимова — и увидели там празднество, связанное с референдумом и движухой официальной. Стало так мерзко и противно.

Виталий не заметил, чтобы многие из его круга общения покинули Крым после аннексии, — только несколько знакомых знакомых. Сам он говорит, что тоже думал уехать, но «как-то привык» — он тут родился и прожил всю жизнь, поэтому остался на полуострове, периодически терзая себя за это решение.

— Я винил себя, что не уезжаю, — говорит Виталий. — Потом винил себя в 2022 году, почему я не уехал тогда? Мне казалось, что я становлюсь как будто бы слишком инертным. И вообще проявляю молчаливое согласие. Частая для крымчанина история: флаги меняются, а я сижу на месте.

Гражданином РФ Виталий стал задолго до аннексии — родители часто ездили в Россию и оформили несовершеннолетнему сыну второе гражданство, чтобы было проще путешествовать. После «референдума» мужчина не стал делать новые документы — просто продолжил жить с двумя гражданствами, не уведомляя миграционные службы. Это распространенная история: до 2022 года многие крымчане обновляли свои украинские документы, выезжая, например, в Херсон, где сотрудники ведомств закрывали глаза на отсутствие прописки на материке.

24 февраля 2022 года Виталий снова стал думать об отъезде — полномасштабная война напугала его:

— Через пару недель [после начала войны] мы с друзьями поехали на мероприятие. И меня очень сильно трясло оттого, что люди радуются, как будто ничего не замечают. Была дикая тревожность.

Мыслями об отъезде Виталий поделился со своей девушкой, которая тоже была напугана: к несколькими их общим друзьям и знакомым приходили люди в форме, у кого-то прошли обыски. Информационный фон с видеоизвинениями крымчан, преследуемых пророссийскими активистами за песни и желто-синие цвета, тоже давил.

— Окончательным пинком под жопу послужила мобилизация, — говорит Виталий. — И то, мне кажется, я бы еще раздумывал. Спасибо моей девушке, которая сказала: «Надо ехать, ты уже засиделся, молодой человек». Вот мы и уехали.

Первой точкой длинного маршрута стала Грузия. Там пара прожила полгода, пытаясь обновить украинские документы, — посольство Грузии сообщило, что Виталия и его девушки «не существует», их данных, как и многих крымчан, не было в украинских реестрах. В итоги они решили отправиться в Польшу.

— На въезде в Беларусь были вопросы, поскольку в российском паспорте было написано «место рождения — Украина», — рассказывает Виталий. — Они спросили, есть ли у меня украинский паспорт. Я ответил, что просто путешествую, а паспорт где-то дома лежит. На выезде из Беларуси спросили, по какому документу буду въезжать в Польшу, я им показал украинский паспорт — меня пропустили.

В Польше Виталий первым делом отправился в консульство.

— Там попалась не очень приятная дама в окошечке, — вспоминает он. — Сказала, что если я не сделал документы до 2022 года, значит, они мне не нужны. Первым и единственным человеком в Польше, который сказал мне «Spierdalaj» (польск. «проваливай». — Прим. ред.), была украинка.

Спустя месяц Виталию удалось обновить украинский паспорт. О возвращении в Крым он не думает — не видит такой возможности.

— Перспективы туманны, — рассуждает мужчина. — Не хочется говорить: вот если конфликт закончится возвращением к границам 1991 года, тогда вернусь. Сегодня, в 2026 году, мне сложно представить что-то подобное. Я почему-то сейчас немножко пессимист. Не вижу такого, что война закончилась, Крым вернулся, я приехал — и всё. Не могу фантазировать об этом.

Виталий говорит, что ему трудно планировать что-либо, — полномасштабная война длится уже больше четырех лет. Как и многие крымчане, мужчина испытывает сложности с тем, чтобы объяснить окружающим, кто он:

— Когда ты крымчанин, ощущение, что ты ни туда, ни сюда. Это может не отражаться в общении, но внутри всё равно какое-то зернышко сидит, будто бы я обманщик и тех, и других, и третьих, и десятых. Есть антивоенно настроенные эмигранты из России и Беларуси, есть украинцы.

Я же уехал от товарища майора, несогласия и редких дронов. Будто бы я такой молодой человек, который испугался, что не привезли его любимый кофе, и поэтому уехал.

Сейчас мужчина читает новости из обеих стран. За время проживания в аннексированном Крыму он привык следить за материалами независимых российских медиа, после начала полномасштабной войны список пополнился украинскими СМИ. Отдельно Виталий всегда мониторит новости о воздушных тревогах в Украине — там живут его дальние родственники и некоторые друзья.

«Я хотела в Крыму жить всю свою жизнь»

В 2014 году Марине было 17 лет — она тогда училась в университете на филолога. Девушка с детства читала русскую литературу в огромных объемах и мечтала связать жизнь с текстами. Все происходящее в Крыму она воспринимала больше как исторический фон для жизни, который поражал ее своими масштабами:

— У меня было какое-то идиотское детское ощущение маленького праздника, потому что про Крым говорят во всех мировых СМИ. Обалдеть! Будто бы место, где я живу, настолько известно и важно, что вообще весь мир про него знает и говорит. Тогда я еще не понимала, каким пиздецом это обернется, — вспоминает девушка.

Марину воспитывали родители, которые всю жизнь отмечали Новый год дважды: по московскому и киевскому времени.

— Я никогда не любила Путина, но в 17 лет была, скажем так, под очень сильным влиянием родителей, — признается Марина. — А они обожали [Путина] и все время говорили, что Хрущев подарил Крым [Украине]. Дома был всегда включен телевизор с российскими каналами. У них мало что поменялось с тех пор. Но тогда у меня стало появляться критическое мышление, я стала понимать, что эта [аннексия] незаконна. С другой стороны, все вокруг, кого я знала, были, в основном, рады. Я видела и другую точку зрения, например, плакаты «Хуй войне» в своем университете. Но мне казалось, что этого меньше.

Взрослея, Марина стала больше интересоваться происходящим вокруг — в Крыму, по ее словам, Россия стала быстро «закручивать гайки». В 2017 году в Севастополе отменили антикоррупционный митинг, на который девушка планировала пойти. В 2021 году Марина выходила на зимние митинги в поддержку Алексея Навального — первые антиправительственные акции на полуострове за 7 лет — там некоторых ее друзей и знакомых задержали.

По окончании университета девушка успела поработать несколько месяцев на местном телевидении. Она надеялась избежать компромиссов с совестью, но не удалось.

— Я думала, что буду просто рассказывать про местные проблемы, не буду ничего говорить про Путина, — вспоминает Марина. — Но мое разочарование было огромным. Я писала про депутатов «Единой России» всякую хуйню собачью. Как только я нашла другой вариант работы, то оттуда сбежала.

Параллельно с работой в журналистике Марина проходила копирайтерские курсы, чтобы зарабатывать написанием коммерческих текстов. Еще год девушка работала в пресс-службе департамента здравоохранения, где политики было меньше, чем на телевидении, но работа все равно казалась неким компромиссом. Одновременно Марина стала встречаться с оппозиционным крымским журналистом, а вскоре устроилась в IT-компанию.

Политическая позиция девушки окончательно оформилась в 2022 году с началом полномасштабной войны:

— Произошла очень мощная переоценка ценностей, — говорит Марина. — До 2022 года я думала, что [аннексия] это полный пиздец, но уже случилось, что случилось, и надо жить как есть. Я хотела в Крыму жить всю жизнь — был такой план. В 2022 году я стала изучать то, чего не знала, перечитывать какие-то старые статьи в СМИ, аналитику, чтобы понять, почему в 2014 году не началась война. Почему российские войска просто перешли границу Крыма и не встретили массированного сопротивления. То, насколько это было вопиюще неправильно, наверное, добралось в мой мозг только в 2022 году.

За пару месяцев до начала полномасштабной войны девушке исполнилось 25 лет — она планировала в феврале ехать в Херсон обновлять внутренний паспорт, полученный в 16 лет, еще до аннексии, но не успела.

— В тот же день, 24 февраля, поздно вечером пришли с обыском к человеку, с которым я была в отношениях, — вспоминает Марина события первого дня войны.

Уровень стресса был колоссальный. Ощущение безопасности, моей персональной, и людей, которых я люблю, разрушилось моментально. Мне казалось, за то, что я и мои близкие говорят, в любой момент нас может постичь какое-нибудь наказание, кто-то кому-то пожалуется. Даже в тот момент, когда еще не было законов про дискредитацию. Вот я и думала, что как только появится какая-то техническая возможность, надо уезжать отсюда.

Марина и ее партнер покинули Крым через семь месяцев. Она была готова сорваться сразу, еще в феврале, но молодой человек взвешивал решение дольше и готовился к отъезду — нашел временную подработку на стройке взамен постоянной работы журналиста и готовил к разлуке родителей. Накопив немного денег, пара уехала в Грузию — это была ближайшая страна, доступная финансово и юридически: Марина выезжала по российскому загранпаспорту, по которому до сих пор и живет. По ее словам, это значительно влияет на ее жизнь.

— Я в эмиграции по российским документам, [выданным в Крыму], которые мало какие страны вообще признают за настоящие, — говорит она. — Уже три года я пытаюсь это решить, но пока что воз и ныне там. Я была в украинских консульствах в Грузии, в Анталии — мне говорили, что мои документы недействительны. Чтобы выдать просто белый паспорт (временное удостоверение личности взамен утерянного за рубежом паспорта. — Прим. ред.), по которому я могла бы въехать в Украину, консульства делали запросы в Украину. Оба раза мне сказали, что нет связи с крымскими архивами. Знаю, что есть филиалы украинских паспортных столов. Но в Турцию, куда можно попасть с российским паспортом без визы, я, к сожалению, не успела, он закрылся. В ближайшее время собираюсь ехать в Кишинев. Возможно, там будет другой ответ, будет помощь. В общем, надежду я сохраняю.

Марина говорит, что российские паспорта, выданные в аннексированном Крыму, постоянно вызывают проблемы. Сотрудники иностранных погранслужб видят место рождения или код подразделения, связанный с полуостровом, и отказываются пропускать на границе. Поэтому, говорит девушка, с таким документом можно въезжать в ограниченное количество стран, например, Армению или Черногорию, в которой она сейчас и живет. Ехать в Польшу, где будет легче сделать украинские документы, Марина боится — опасается, что ее не пропустят на границе с Беларусью.

В эмиграции у Марины начался кризис идентичности. До начала полномасштабной войны она идентифицировала себя как оппозиционерку, противостоящую российской власти, а сейчас рассуждает так:

— Еду, бывает, в такси, и меня спрашивают, откуда я? Тут два варианта: сказать, что я из Украины и вызвать волну сочувствия, потому что у нас там война. Но тут придется как-то объяснять, что я из Украины, но при этом у меня проблемы как у гражданки России, потому что я по российскому паспорту въехала в страну. Становится понятно, что я не совсем из Украины. Если понимаю, что разговор будет долгий, я не отвечаю вообще, но никогда не говорю, что из России, потому что Крым — не Россия. Чаще всего я говорю, что из Крыма. Я одновременно и гражданка Украины, и гражданка Крыма, которая ненавидит российскую власть. Все, что происходит в России, касается Крыма тоже.

Наибольшее понимание и единение Марина чувствует с крымчанами. Россияне, не поддерживающие войну и аннексию, для нее одновременно и свои, и чужие, то же самое с украинцами. Однажды ей пришлось объяснять знакомой украинке, куда делись гривны после 2014 года и почему в Крыму невозможно прожить без российского паспорта. Россиянам приходится разъяснять, что не так с крымскими документами и как санкции коснулись жителей полуострова еще задолго до полномасштабного вторжения.

— Крупные международные сети перестали заходить в Крым вообще [еще тогда]. Изоляция, с которой Россия столкнулась, — это все известно крымчанам с 2014 года. Средний россиянин про это понятия никакого не имеет — это были местные проблемы, на которые всем плевать, — смеется Марина.

«Угроза безопасности есть, но не со стороны ракет, а со стороны дебильной власти»

Для десятиклассницы Тони 2013-й год заканчивался тревожно: одноклассники и учителя всё время обсуждали события на Майдане в Киеве. В школе детей пугали бандеровцами и вооруженными людьми, которые придут и сделают что-то страшное. Антонина вспоминает, что с ней в классе учился один мальчик, который поддерживал Майдан, он спорил с учителями, но те относились к нему свысока. По телевизору девушка видела митинги, на которых сталкивались сторонники и противники Майдана.

— У меня как такового страха, что придут и нас всех убьют, не было, — вспоминает Антонина. — Было немножко неприятно, что в городе стало больше вооруженных людей, появились блокпосты, милитаризация началась.

От мамы-военной девушка слышала, что «местные мужики устраивали блокпосты сами по себе» — семья постоянно передавала им то кофе, то конфеты. Сейчас она думает, что это все было очень странно.

— Когда был референдум, я была маленькая и не участвовала — не помню, что мама ставила [в бюллетене]. Я для себя тогда подумала, что проголосовала бы за то, чтобы Крым вообще был отдельно от всех, — делится воспоминаниями Антонина. — Все было очень быстро и скомкано.

Девушку очень удивило то, как быстро и резко поменялось отношение к Украине в школе и среди ее знакомых. Осенью 2013 года они с классом ездили в Черкасскую область, в музей писателя и поэта Тараса Шевченко. Там подростки наряжались в вышиванки, пели украинские песни под аккомпанемент бандуристов (бандура — украинский струнный музыкальный инструмент). В Крым они привезли землю с могилы писателя, чтобы к двухсотлетию со дня рождения Шевченко — 9 марта 2014 года — смешать ее с землей у памятника поэту в Севастополе. Мама Антонины, поддержавшая аннексию, запретила дочери участвовать в праздновании юбилея, хотя полгода назад в Черкасскую область спокойно отпустила.

Девушка рассказывает, что в 2014 году в ее школе случился скандал. Выпускники украинского класса — тогда в Крыму еще были отдельные украиноязычные классы и школы с углубленным изучением украинского языка, литературы, истории — пришли на последний звонок в вышиванках. Большинство из них потом уехали в Киев.

Антонина осталась в Крыму и поступила в местный вуз на лингвиста. Идея сделать украинские документы ее не покидала — девушке исполнилось 16 лет уже после аннексии. Никто из родственников не захотел ехать с ней в Херсон, чтобы подтвердить ее личность, а одного свидетельства о рождении для получения паспорта было недостаточно. Мама из ВСУ перешла в ВС РФ, отец был идеологически против поездки, а бабушка не могла — так Антонина осталась без украинских документов до февраля 2026 года.

— Когда Украине дали безвиз в Европу, многие знакомые, у кого были документы, начали ездить туда. Я очень завидовала, что им родители помогли, съездили с ними в Херсон. Чувствовалась разница: они элитные украинцы, а я с российским паспортом чувствовала себя неполноценной, — рассказывает девушка. — Когда в 2018 году российские законы начали меняться в худшую сторону, а моя какая-то политическая позиция начала формироваться, я все чаще смотрела в сторону Украины. У меня сформировалась неприязнь к российской власти. Когда я смогла голосовать, я стала ходить на все выборы: на муниципальные, на президентские, в Госдуму — везде портила бланки или голосовала за самых адекватных, по моему мнению, кандидатов. И тогда же начала думать, что в Украине всё равно было лучше, свободнее, адекватнее.

В 2021 году девушка поучаствовала в митинге в поддержку Алексея Навального — первом антиправительственном митинге в Крыму за семь лет аннексии.

Сейчас Антонина говорит, что ей было важно высказаться против российской власти вообще. Тогда девушка дала интервью украинским изданиям. С тех пор один эфэсбэшник до сих пор иногда пишет ей в телеграме.

Мысли о необходимости уезжать из Крыма появились с началом полномасштабной войны, говорит Антонина. Первое, что напугало, — угроза жизни. Как и многие крымчане, девушка боялась, что украинские военные будут запускать ракеты в сторону полуострова. За первые полгода тревога за жизнь утихла, но появился страх перед российской властью:

— Появилась угроза безопасности не со стороны ракет, а со стороны дебильной власти — можно сесть в тюрьму за любое слово, цвет кроссовок. Потом началась мобилизация, которая поставила окончательную точку — воевать в российской армии против Украины для моих близких было абсолютно невозможным. Поэтому мы с партнером уехали, — объясняет девушка.

Осенью Антонина с партнером отправились в Грузию. Там она надеялась получить украинские документы, но ей отказали, сославшись на отсутствие оцифрованных крымских архивов в украинской базе данных. Девушке пришлось ехать в Беларусь, чтобы попасть в Польшу, где была надежда стать признанной гражданкой Украины.

— В Бресте меня пропустили в польский Тересполь (приграничный населенный пункт. — Прим. ред.), — рассказывает она. — Тогда еще можно было так сделать — это называлось «на усмотрение начальника КПП». Со мной побеседовали, я объяснила ситуацию: что у меня нет документов, потому что я была маленькая в 2014 году и все это время жила в оккупации, что сейчас еду делать украинский паспорт. Меня пропустили по свидетельству. В Польше я получила временную защиту как украинская беженка.

Поначалу девушка стеснялась общаться с украинцами, но со временем стала ходить в украинские заведения, посещать украинские мероприятия, покупать украинскую одежду.

В Варшаве вопросы с документами не решались: на свидетельстве о рождении нет фотографии, поэтому украинские консулы не могли идентифицировать Антонину по одному документу. Помощь удалось получить в Кракове — консул смог получить для крымчанки так называемый «белый паспорт».

Спустя три года жизни в Польше Антонина смогла поехать в Украину, чтобы наконец сделать документы, — подтвердить ее личность как гражданки Украины помог дядя.

— Теперь наконец-то я могу чувствовать себя гражданкой Украины, — говорит Антонина. — До этого я была наполовину с российским паспортом, наполовину с украинским свидетельством — непонятно кто, и юридически, и психологически. Сложно по документам проходить украинской беженкой, но при этом не иметь паспорта и какого-то подтверждения своего возраста, даже сигареты не купить. Теперь я смогу получить высшее образование, настоящее. У меня, конечно, есть знания, но [крымский] диплом нигде недействителен.

Кроме того, по словам девушки, находясь в Украине, она сумела получить опыт жизни в «настоящей войне» и прекратила испытывать синдром самозванца насчет своего происхождения.

Крымчанка говорит, что привитую ей российскую идентичность она тоже не может от себя «оторвать»: она выросла в русскоязычной среде, слушала российскую музыку и обзавелась друзьями в России, которые не поддерживают войну. Антонина считает, что у жителей полуострова меньше неприязни в отношении россиян, поскольку крымчане сейчас живут под российской юрисдикцией и «все понимают».

О возвращении в Крым девушка фантазирует, но не может представить, как изменится жизнь после прихода какой-то другой власти.

— Я очень скучаю по Крыму — я представляю природу, горы, море, — рассказывает Антонина. — Там нет какой-то окраски, типа это украинский Крым или российский Крым. Это Крым, он сам по себе или общий, я не знаю. Очень самобытный — это место на перекрестке вообще всех сторон света, эпох, культур. Когда я скучаю по Крыму, то скучаю именно по его самобытности, тому, какой он мозаичный, многогранный, уникальный.