Структурно книга делится на две равные части, написанные в разных жанрах. Первая половина — историческая, о развитии и взаимодействии России и Украины. Дойдя до 24.02.2022, историк превращается в летописца и анализирует контекст войны. Плохий рассказывает, что современная Украина во многом опирается на память о козаках (в книге используется написание «козаки», чтобы подчеркнуть отличие от «казаков» — привилегированного военно-служилого сословия более позднего периода. — Прим. авт.) Дикого поля (нейтральная зона между Польшей и Крымским ханством), заявивших о себе в конце XVI века.

В середине XVII-го козаки под управлением Богдана Хмельницкого восстали против Польши, образовали государство Гетманщина и, нуждаясь в союзниках, заключили договор с Москвой. Козакам помогли выстоять — тогда была важна идея помощи православным братьям; вспомнилась и концепция преемственности Москвы от Киевской Руси, которую для оправдания захвата Новгорода использовал еще Иван III.

Но Москва и сама посягала на «права и вольности» козаков — «элементы их демократического уклада». Те сопротивлялись, но постепенно сдавали позиции. «Последние следы козацкой демократии были ликвидированы» в конце XVIII столетия. В XIX веке, на фоне подъема национального самосознания в Европе и попыток империй его сдержать, идеолог Николая I Сергей Уваров конструировал идентичность большой русской нации, куда входили украинцы и беларусы (отсюда идея триединого русского народа).

Эта концепция лепила из народов управляемую общность, но обесценивала их различия. Теперь к ней во многом отсылает Путин. В 1840-е группа киевских интеллигентов (историк Николай Костомаров, поэт Тарас Шевченко и др.) создали тайное общество, изучавшее украинский язык и народную культуру. Костомаров рассчитывал, что на смену Российской и Австрийской империям со временем придет федерация славянских республик. Именно эти люди, опираясь на опыт козаков, формировали украинский национальный проект.

УНР, провозглашенная осенью 1917-го, выросла отсюда. До Октябрьской революции украинцы отсоединяться не спешили и верили в автономию в рамках будущей Российской республики. По итогам гражданской войны УНР вошла в СССР. Ленин не «создавал Украину», но шел на уступки, которые пересмотрели в сталинское время: украинская интеллигенция подверглась репрессиям. К распаду СССР у Украины был исторический идейный фундамент для построения национального государства.

Тогда на референдуме Донбасс проголосовал за независимость (84%), небольшой перевес был даже в Крыму (54%) и Севастополе (57%). Часть российского руководства, по мнению Плохия, не считала распад СССР окончательным. Они видели его тактическим отступлением России, которая выйдет из кризиса, сохранив нефтяные и газовые доходы, а когда «встанет на ноги, все опять к ней потянутся, и тогда вопрос [о Союзе] можно будет решать заново». Не гибель империи — перезагрузка.

А вот следующий тезис выглядит сомнительно: «Российское общество и значительная часть элиты считали падение имперской сверхдержавы проигрышем для России». Плохий озвучивает эту позицию как самоочевидную, никак не аргументируя. Хотя в этой логике выходит, что прогрессисты не опирались ни на какую часть монолитного имперского общества.

Процент сожалеющих о распаде СССР по данным Левада-центра и ФОМ, действительно, был высок уже с 1992 года. Пика ностальгия по СССР достигла на рубеже 1990–2000-х, а в нулевые поползла вниз: главная причина тоски была экономической, а рост великодержавных настроений произошел уже в путинские годы — под воздействием пропаганды. При том противоположной точки зрения всегда придерживалось значимое меньшинство (минимум — 16%, максимум — 37%). Один из явных недостатков книги — почти полное игнорирование этого социального раскола, который во многом определял облик страны в последние десятилетия.

Отсюда растет и пренебрежение российской оппозицией — протесты 2010-х и Навальный упоминаются вскользь, а речь об аресте Кара-Мурзы заходит там же, где и об аресте Гиркина. Может сложиться впечатление, что антивоенного протеста до мобилизации и поражений не было вовсе.

У предисловия автора к русскоязычному изданию другая тональность. Там говорится о «старомодной имперской войне, которую ведет российская верхушка», об «остатках демократических и проевропейских надежд российских граждан», наконец, о том, что «для выживания российского общества необходимо нанести поражение российскому государству». Проявление ли это вежливости по отношению к читателю или уточнение позиции — не вполне ясно.

Вопрос Крыма тоже поднимался и был рычагом давления на Украину. При этом Ельцин не стремился забрать его, когда в начале 1990-х была такая возможность, чтобы не стимулировать идею отсоединения у российских автономий и не портить отношения с США.

В ельцинские годы мечты о демократии быстро отступили перед авторитарным рефлексом с ручным управлением, пренебрежением законами, силовой борьбой с оппонентами, использованием госресурса для выборов, наконец, назначением преемника. В Украине же, по мысли Плохия, защитой от автократии стал сильный регионализм.

Русифицированные восток и юг сталкивались с западом, долго входившим в империи Центральной Европы, имевшим националистическую антисоветскую традицию. Украиноязычный, преимущественно сельский центр колебался между полюсами. «Ни одна политическая партия или региональная элита не были достаточно сильными, чтобы взять под контроль парламент и навязать свою волю или политическое видение всей стране. Компромисс оказался единственным возможным способом, с помощью которого элиты могли разрешить свои разногласия и учесть взаимные интересы»

В российском обществе с культурой компромисса всегда было сложно. Проблемы были и с ощущением общности, какое может дать регион. Раскол же определялся не политическими пристрастиями, а пониманием роли власти — «слуга народа» или всесильный архитектор человеческих судеб.

Плохий показывает, что президенты предпринимали попытки (Кравчук, второй срок Кучмы, Янукович), но добиться устойчивого авторитаризма не могли: активная часть общества протестовала и, очевидно, находила поддержку у части элиты. Консолидации финансовых и политических элит, силовых структур, церкви вокруг вождя не происходило, и этим контекст радикально отличался от российского.

Если стоит задача сравнить два общества и их политическую жизнь, логичным кажется вопрос о специфике протестного опыта: у российского общества опыт успешных протестов был, но давно, несмотря на многочисленные и порой массовые попытки его воскресить. Протестующие в Украине, напротив, не раз достигали результатов. Историк обходит этот вопрос стороной, а между тем он выглядит принципиальным.

Из книги Плохия легко может возникнуть впечатление, что россияне за Путина горой и активно заинтересованы в присоединении чужих земель. Но одна из главных характеристик нашего общества — пассивность. В плане проявления несогласия это легко объяснить атомизацией, репрессиями (и их психологическим эффектом), невозможностью повлиять на власть мирным путем. Однако и

Всё это мало кого завлекает на фронт — в отличие от денег. Госпатриотизм в нынешнем изводе выглядит как попытка прижаться к власти, но лишь чтобы спрятаться от нее в ее же тени. Пространством приложения усилий для большинства остается частная жизнь. Идейно мобилизовать общество на войну не получилось, и даже участие в ней пришлось превратить в решение личных вопросов: заработка, карьерного роста или снятия судимости (подробнее об этом можно прочитать в нашем разговоре с Олесей Герасименко. — Прим. авт.). Другой вопрос, что вовлечение в войну способствует идеологизации. Мобилизовавшееся украинское общество тут кардинально отличается.

По мысли Плохия, трансформация Украины произошла вследствие аннексии Крыма и войны на Донбассе. Путин исключил из политпроцесса самые пророссийские регионы, ослабив опирающиеся на них партии. Произошло сплочение общества. Была проведена декоммунизация. Заметно возрос интерес к украинской истории и культуре.

Один из явных мотивов книги: Путин разрушает то, что ему (на уровне деклараций) дорого и помогает коллективным страхам многих россиян сбываться. Он физически и культурно уничтожает «русский мир» (наибольший ущерб от войны понесла русскоязычная часть Украины), убивает идею братских народов, создает действительно враждебную Украину (один из мотивов книги — общество и политическая верхушка страны не верили в возможность такой войны, пока она не началась) и подталкивает ее к Западу. Наконец, «защитник суверенитета» превращает Россию в младшего партнера Китая.

Досадно, что в книге мало говорится о Донбассе, с которого всё и началось. Плохий бегло рассказывает о развитии региона до 2014-го. Дальше же по сути исключает его из повествования, хотя отношение к его жителям в стране и взгляд на реинтеграцию, которой пыталась заниматься в том числе и команда Зеленского, были важными политическими вопросами.

Историк акцентирует внимание на том, что быстрая «спецоперация» для «защиты» русских Донбасса и «денацификации» вскоре превратилась в большую войну с намерением оккупации.

Плохий обоснованно не воспринимает «защиту русских» как реальную причину, а трактует российско-украинскую войну как старомодную колониальную. Звучит это убедительно, но, думается, что имперство власти специфично. Изначальный план Путина был рассчитан на быструю победу, опирался на ложные представления об украинском обществе и провалился. Не является ли всё дальнейшее реакцией в расчете извлечь из него максимальную выгоду? Ведь дальше мы получили войну-хамелеон: «священную войну с Западом» — не то оборонительную, не то за установление «многополярного мира», не то за «традиционные ценности». То ли с НАТО, то ли с США, то ли с Европой, то ли с глобальным либерализмом.

Ситуативная потребность напугать весь мир в силу обстоятельств стала «возрождением империи», под которое судорожно подбирались идейные основания. В результате из имперства получилась такая же фальшивка, как дворец в Геленджике и игры российских элит в дворянство.

«Российско-украинская война» — яркая и спорная, иногда слишком размашистая книга. Впрочем, исторические труды и спокойных времен только притворяются аккуратными и объективными: отбор и трактовка фактов определяются личными или корпоративными ценностями. У истории, складывающейся из совокупности оптик, больше шансов приблизиться к истине, и взгляд Плохия читателю пригодится.

Перевод книги на русский и ее выход в эмигрантском издательстве — хороший знак. Это напоминание, что язык не принадлежит ни стране, ни, тем более, власти.