«Тех, кто поддерживает войну, мало. Просто они мерзотные и крикливые»

Лидер группы «НОМ» Андрей Кагадеев — о предателях рок-музыки, опытах независимого кино, бабушках-стукачках и Прилепине-вербовщике

Андрей Кагадеев. Фото: Иван Митревич / из личного архива Андрея Кагадеева

Культовая санкт-петербургская группа «НОМ» возникла еще в перестройку: с тех пор многие знаменитые рок-группы либо исчезли, либо изменились до неузнаваемости (в частности, из свободолюбивых перейдя в лагерь огосударствленных). Группе «НОМ», возглавляемой Андреем Кагадеевым, удалось, пройдя через скандалы 1990-х и 2000-х, этого избежать. Основанная как клубная группа, пишущая музыку для своей аудитории и не гонящаяся за чужой, «НОМ» функционирует всё так же — а сегодня продолжает работать в России, хотя и регулярно гастролирует в Европе.
Специально для издания «Ветер» журналистка Ирина Халип, давняя поклонница группы, встретилась с Кагадеевым и поговорила с ним перед концертом в Праге.

Когда вокруг полыхает, нужно слушать санкт-петербургскую группу «НОМ» — с ее бесконечной буффонадой, метафоричностью, абсурдизмом и полным отсутствием «политкорректности».

Слушать «НОМ» — это еще и узнавать цитаты. К примеру, в песне «Русская история» стихотворный лейтмотив — строчка «седой, как лунь, и глупый, как колода». Это слова Аркадия Аверченко из рассказа с таким же названием — «Русская история». Только у Аверченко так описываются поселяне, убивающие образованного заезжего студента, а у «НОМа» этот типаж сопровождает человека всю жизнь: от директора школы, встречающего 1 сентября, до президента страны. И даже тот, кто потом, после всего, встречает за небесными вратами, — тоже не исключение. Авторитетов для «НОМа» не существует.

Чтобы узнать «седого, как лунь, и глупого, как колоду», следует знать Аверченко. А чтобы не принять припев песни «Считалка» «на войну мы не пойдем, на нее мы все насрем» за отважное политическое высказывание, нужно читать Гашека. Вообще, чтобы понимать эту безумную клоунаду, необходимо много читать. А еще «НОМ» уникален тем, что продолжает жить в России и гастролировать по Европе. У него особая аудитория, разговаривающая цитатами из песен и фильмов группы. Впрочем, студия «НОМфильм», которая снимает кино, — отчаянно смешные фильмы, к слову, — это еще одна его особенность. Сейчас группа «НОМ» завершает свой европейский тур. А в следующем году отметит 40-летие — новым альбомом и художественным фильмом.

«Те, кто стал ура-патриотами, схлынули нафиг»

— Уже много лет я пытаюсь составить коллективный портрет вашего слушателя и зрителя — и не могу. Иногда кажется, что на ваши концерты ходит высоколобая образованная интеллигенция, а иногда — что полные придурки. Вы когда-нибудь сами формулировали для себя, кто эти люди? 

— Я специально не анализировал аудиторию. Но мы точно не молодежная группа. Хотя детям дошкольного возраста, кстати, наша музыка нравится. Но вообще у нас всё построено на ассоциациях, и самая правильная аудитория — та, которая понимает все наши отсылки и аллюзии.

— То есть тот, кто любит Хармса, будет любить «НОМ»?

— Ну, по крайней мере, он всё поймет. В нас ведь это заложено еще с советских времен: кто-то сказал правильную цитату, и все засмеялись — поняли, о чём речь. Есть часть людей — нелюбимая мной часть публики, — которым просто нравится наша ненормативная лексика и эпатаж. Но после февраля 2022 года всё стало очень четко. Та часть аудитории, которая стала ура-патриотической, просто схлынула за год нафиг. Аудитория очистилась. Мы — клубная группа, мы выступаем в Москве и Питере, и я вижу, что людей на концертах стало больше. Но среди них нет лишних — только те, кто всё понимает и разделяет наши ценности. Те, которые почувствовали себя «патриотами», не будут платить деньги, чтобы слушать «Спецоперацию “Ы”» или «Родину». 

У меня тоже были такие знакомые, с которыми мы никогда политических тем не касались, но вот теперь красная линия проведена, и больше я их не видел. И у меня ощущение, что на наших концертах теперь — все свои.

— Михаил Борзыкин, лидер группы «Телевизор», рассказывал, как в девяностые многие рокеры сознательно становились частью шоу-бизнеса. Их музыка приобретала народно-стадионно-блатной характер, зато они начинали собирать стадионы. А вы оставались в клубах со своей умной, но небольшой аудиторией. У вас не было соблазна уйти в шоу-бизнес? 

— Мы не являемся первым поколением рокеров в СССР. Поколение Борзыкина начинало чуть ли не при Брежневе. Они еще обязаны были «литовать» тексты песен. А мы выбрали этот вид деятельности исключительно в новых условиях, после 1986 года. Страна менялась, менялось законодательство. Люди начали чувствовать себя по-другому. Пока страна не стала меняться, мы были студентами, потом работали, но много чего сочиняли. Писали повесть, писали стихи, музицировали у меня дома. Но и в мыслях не было выносить это на публику. Те же Гребенщиков и Борзыкин уже потихоньку выносили — то квартирник, то что-то подпольное. Но мы не хотели заниматься подпольным музицированием и выбрали этот путь уже в другое время. Мне было 28 лет, и я выбрал еще одну жизнь. И никто нам теперь не указ. Мы обошлись без опыта «литовок» и подстраивания под систему. Это было время, когда можно было заниматься чистым творчеством, и мы не думали ни о шоу-бизнесе, ни о бизнесе вообще.

Андрей Кагадеев. Фото: Иван Митревич / из личного архива Андрея Кагадеева

— А в какой момент вы решили, что пора выносить на публику то, что вы делаете, не ограничиваясь домашним музицированием? 

— Это вообще произошло случайно. Были тогда, в конце восьмидесятых, первые свободные эфиры свободного телевидения, и музыкантов приглашали по принципу «приходи, кто хочет». Ленинградское телевидение работало прямо из ЛДМ. Мы подали заявку, нас пригласили, и мы сразу вышли на сцену. Был отличный живой контакт с аудиторией, мы дурачились, как хотели. И после этого решили готовить концерт. Или спектакль. С тех пор мы только этим и занимаемся. У нас было желание удивлять себя и, соответственно, публику чем-то новым, необычным. Но это так не работает. Люди быстро привыкают к чему-то понятному. И нас поначалу восприняли радостно, как веселых частушечников, которые поют комические куплеты и шутят над всем. Но уже второй альбом был более авангардным, абсурдистским и дадаистским. И это абсолютно не было воспринято. А потом мы поехали в Европу, и там всё было воспринято на ура — для европейцев, наоборот, чем новее, чем необычнее, тем интереснее. Поэтому у нас не было никаких соблазнов шоу-бизнеса: мы всё время находились в поисках каких-то новых форм. Иногда совершенно удивительным образом какие-то вещи становились мемами. Я бы никогда не подумал, что совершенно идиотская песня «Нина. Голова болит» станет фактически культовой.

«За каждым человеком с гитарой должна стоять тень Джона Леннона»

— Я читала ваше интервью «Голосу Америки» в июне 2022 года. Вы говорили об антивоенных высказываниях музыкантов. И вспомнили только песни Макса Покровского, написанные после 24 февраля, и мем «Россия — это не жопа президента» Юрия Шевчука. Прошло почти пять лет. За это время вас еще чьи-нибудь творческие протесты вдохновили? 

— Я прекрасно помню, как трясло тогда Макса Покровского. И мне казалось, что так и должно быть: за каждым человеком с гитарой стоит тень Джона Леннона, и он просто обязан как-то высказаться. А тут будто болото какое-то расползлось. Макс тогда чуть ли не каждую неделю выдавал новый ролик. Остальные как-то больше помалкивали. Потом стало что-то появляться. Вот недавно в Вильнюсе я познакомился с Иваном Алексеевым (Noize MC) — мне кажется, он смог стать голосом поколения. У него самые запоминающиеся песни. Еще, конечно, Монеточка. Но они не живут в России.

— Вы вспоминали, как в СССР литовали тексты песен. Литовку отменили, но за текст можно получить срок. Так что ничего удивительного. 

— Да, появились новые статьи вроде фейков и дискредитации, под которые можно подвести вообще всё.

— В том числе и ваши песни.

— Но я не помню, чтобы уже сажали за творческие высказывания. Того же Шевчука оштрафовали после концерта не за антивоенные песни, а за то, что он говорил во время концерта. Понимаете, чиновничий ум привык работать по схеме. Вот должен быть пост в социальной сети, причем конкретный пост, понятным языком. К поэтическому или к эзопову языку они не привыкли и не знают, как к нему подойти. Им хватает работы — за последние 30 лет люди привыкли высказываться прямо. С появлением соцсетей — открыто общаться. А песни чиновники разбирать пока не научились. Даже Беркович посадили не за стихи, а приплели спектакль про ИГИЛ. Что действительно работает в отношении музыкантов — это черные списки. Вот Алексей Кортнев просто написал в первые дни: «Мы категорически осуждаем…» — и сразу оказался в черном списке.

Фото: страница Андрея Кагадеева в Facebook

— А вас самого не трясло тогда, как Макса Покровского? 

— Мы тогда собрались с нашим гитаристом. Я говорю: «Смотри, что происходит, надо как-то высказаться». Но мы не можем, как Борзыкин, прямым текстом, публицистичными высказываниями к чему-то призывать. Мы другие, у нас во главе угла клоунада, абсурд. Тут нужно было тоньше. И я предложил в стиле Laibach сделать песню Пахмутовой и Добронравова «Пока не поздно». Добавили там два слова, и это было наше высказывание. Потом мы уже начали писать оперу про Михал Иваныча, «Спецоперацию “Ы”», «С чего начинается гадина». Но это было потом, а тогда мне казалось, что должен появиться какой-то широкий фронт музыкантов. И я был отчасти разочарован, во-первых, тем, что они особо не высказывались, а во-вторых, тем, что так быстро разделились. И многие встали на ту сторону, на которой в принципе не должны были находиться, — например, «Чиж и компания». Казалось бы, старая группа, логотип-пацифик с первого дня — и всё, больше никакого пацифика. Ты же всю жизнь из себя строил, что ты вот этот «колокольчик в твоих волосах», за мир во всём мире, дети цветов и прочее. И как только сверху свистнули, сразу всё это вычистил: нет, я не такой. Значит, всю жизнь ты был ряженый, липовый, обычное кабацкое чмо. И многие оказались таковыми, к сожалению. Возможно, если бы действительно все музыканты — пусть даже девять из десяти — сказали: «Нет, мы никогда не будем это поддерживать, рок-музыка во все времена была антивоенной», — они бы быстрее отстали и прекратили. Но этого не случилось. Наверняка и Макс Покровский так думал: вот сейчас все начнут высказываться, и вся эта сволота гэбистская немного осядет и поймет, что туда соваться не надо, это не наше. 

Леннона ненавидели из-за его антивоенной позиции, его Никсон ненавидел, но вынуждены были с ним мириться. А у нас за пять лет всё превратилось в совсем грустное зрелище.

«На этом все расходятся, даже в семьях»

— Вашу группу, как я понимаю, эта тенденция тоже затронула. Видела недавно в одном из ваших постов, что вы назвали Александра Ливера, который был одним из символов «НОМа» и исполнителем главных ролей в ваших фильмах «Пасека» и «Птицеферма», да еще и обладателя роскошного баса профундо, «прилепинским прихвостнем». 

— Это еще до войны началось — к Ливеру в Женеву, где он живет, зачастил в гости Прилепин. Понятно, что Женева — то еще гнездо, там и Гундяев агентом сидел. А тут Прилепин начал наезжать туда, и смотрю — он уже в обнимку с нашим Александром Ливером. И Ливер стал меняться. Появились реплики вроде «мне тут Захар из Донбасса пишет». И всё пошло в ту сторону. Есть такой известный кинокритик Михаил Трофименков, который говорил: «Захар — мой друг, я не могу ему перечить». По сути, Прилепин вербовал людей, и я даже знаю, чем он их брал. Он говорил, что они будут востребованы в новой России, выступать на стадионах, ворочать миллионами и так далее. Ливер потом начал писать Троицкому: «Тёма, ты не понимаешь, здесь всё по-другому, и таких, как я, много». Но я хорошо знаю женевское комьюнити русских художников, оно довольно большое. Друг Прилепина там стал нерукопожатным.

Фото: Harald Capek / из личного архива Андрея Кагадеева

— Тем не менее в «Птицеферме» у вас он снялся.

— Это был постепенный процесс: мы сначала пытались делать вид, что «вот мы все музыканты, мы можем иметь разные политические взгляды, но вместе заниматься творчеством». Но долго такие попытки не продолжаются, красная линия всё равно разводит. Каждый уходит в свою сторону всё дальше, взгляды радикализируются с обеих сторон. И делать вид уже невозможно. И я не мог больше терпеть всего этого «а вот Захар сказал…», и Ливер не смог: «Что всё диктатора критикуете? А диктатор-то на вас и внимания не обращает, кому вы нужны?» На том и разошлись. На том все и расходятся, даже в семьях. И когда это происходит, без толку говорить и убеждать. Вот свихнулся Лаэртский, начал Путина папой называть: папу обманули, папа сейчас всё решит. Он же человек свободный, ироничный — таким, по крайней мере, должен быть. Хорошо, Лаэртский давно сидит дома после инсульта — возможно, он уперся в телевизор. Но он человек взрослый — так какой тебе Путин папа?! И они считают, что их больше. Мол, вас, либерастов в белых пальто, процентов 20, а нас — 80. Но я подозреваю, что на самом деле всё наоборот. Просто они мерзотные и крикливые, и их видно, они на поверхности. 

Я помню первый день войны: я вышел на Невский, и он весь был запружен. Люди были возмущены. Так кого больше? Можно, конечно, всех прибить. Но кричать, что 80 процентов поддерживают войну, — да никто ее не поддерживает.

«Я не понимаю фразу “мой съемочный день стоит столько-то”»

— «НОМ» делает не только музыку, но и кино. В феврале вы запустили краудфандинг для съемок художественного фильма «Вредитель» — шпионско-милицейского детектива в советской стилистике. Вам удалось собрать деньги на съемки? 

— Мы не просто собрали, но уже и отсняли процентов 70 материала и примерно половину смонтировали. На краудфандинговой платформе мы запускали сбор на полмиллиона рублей. Но еще у нас есть благотворители, которые иногда приходят и приносят деньги. Мне еще два съемочных дня нужно провести в большом Доме культуры. Арендовать ДК полностью — дороговато получается. Но я планирую к Новому году завершить съемки, а весной будет 40-летие группы «НОМ». Новый альбом к юбилею уже почти сочинен, и хотелось бы выпустить еще и фильм в то же время. В общем, у нас плановое хозяйство.

— Вы десять лет выступали, выпускали альбомы, а потом начали снимать кино и уже не останавливаетесь. Вы с самого начала хотели снимать кино или однажды решили, что пора? 

— С самого начала мы хотели снимать кино. В конце восьмидесятых в стране гремел клип группы «АВИА» «Я не люблю тебя». Он был такой театральный, яркий, необычный. Нам сразу захотелось делать что-то подобное, помимо сценических шоу. Кучу тетрадок мы исписали какими-то сценариями. И всё время искали контактов с какими-нибудь киношниками. Но кино — это очень громоздкое производство, потому что всё снимается на пленку. И процесс очень сложный: вот всё это фокусное расстояние, операторская работа, цвет, монтаж, куча народу — это не домашнее творчество. Поэтому мы всегда искали, с кем бы поработать в кино, чтобы нас позвали, как, условно говоря, Виктора Цоя взяли в «Иглу». На мой взгляд, это удачный пример сотрудничества музыканта и вот этого нового языка кино. Мы искали, но, к сожалению, не получилось. Потом мы просто в жанр клипа ушли, потому что с телевизионщиками было проще общаться, мы придумывали все сами.

На каждом телеканале была музыкальная редакция, и мы участвовали в программах, потом предлагали: давайте снимем что-нибудь еще. Так мы сняли «Слоненка Гобо». Было свободное время, была техника. Но телевидение было кормушкой, и пробить наши «пилоты» было трудно. Но когда появились цифровые камеры и домашние компьютеры, мы дорвались. У нас появилась возможность не ходить на поклон к этим громоздким.

Фото: из личного архива Андрея Кагадеева

— Вы были настолько уверены, что сможете снимать кино без «громоздких»? 

— А как иначе? Другой путь — это поступать во ВГИК, получать диплом, а потом ждать, пока тебе дадут постановку, как Юрию Мамину, который только в 40 лет, уже в перестройку, уже не юным, смог снять свой первый полнометражный фильм «День Нептуна», после чего — «Фонтан». А до того был ассистентом. Я не хотел в это вписываться — ждать финансирования, разрешения и так далее, — и потому просто дождался той стадии научно-технического прогресса, когда между замыслом и реализацией уже никто не стоит и не мешает. Я приглашаю тех, кому тоже это важно и интересно. Не представляю себе, как платить актерам, по какому принципу назначается гонорар. Я не понимаю фразу «мой съемочный день стоит столько-то». У меня все снимаются бесплатно.

— Я помню, в фильме «Звездный ворс» у вас Борис Немцов сыграл президента России. 

— Да, пройдет еще лет двести, и, может быть, такой человек будет президентом... Он тоже, конечно, снимался бесплатно. У меня отличные актеры: Александр Лушин из группы «Препинаки» (он, правда, очень занят в Александринском театре), Митя Шагин, театр «Комик-трест» и многие другие. Я не знаю, какая у них мотивация. Мы просто снимаем кино, потом выкладываем в общий доступ — и это чистая радость от творчества. Мы не занимались монетизацией, я не знаю, как это делается. Хотя несколько раз доводилось подписывать договоры с кинотеатрами: это тоже довольно громоздкие структуры, но и «Звездный ворс», и «Птицеферму» мы показывали на аншлаге. Возвращаясь к этой твари Прилепину — видел, как он сидит и жалуется на народ: 200 миллионов государственных денег выделили на фильм о загнивающем Западе (речь о фильме «Толерантность» Андрея Грачёва. — Прим. ред.). Прилепин там главную роль сыграл. И пошел всероссийский прокат, и билетов было продано 192 по всей России. И Прилепин жалуется, что народ ничего не понял, народ глупый и так далее. Я «Птицеферму» один раз показал в «Электротеатре Станиславский», и было продано 165 билетов — аншлаг. При бюджете фильма в полтора миллиона рублей. Полмиллиона мы насобирали с помощью краудфандинга, несколько своих картин я продал и вложил деньги. И еще пришел человек на концерт, посмотрел и сказал: «Я не большой бизнесмен, но могу тысяч триста дать». Вот и весь бюджет.

Фото: из личного архива Андрея Кагадеева

«Лягушка в кипятке»

— Один из моих коллег недавно обронил фразу вроде «мне ранний “НОМ” нравится больше, чем поздний». А вы сами разделяете свое творчество на раннее, позднее, болдинскую осень или нечто подобное? 

— Это не нами заведено. Рок-музыка так и существует годов с шестидесятых. Альбом — тур — альбом. Группа раз в год или два выдает нечто новое. У тебя копятся идеи, ты их как-то оформляешь концептуально. И каждый раз думаешь: ну всё, это законченное высказывание, последний альбом, мне больше нечего сказать. А потом в течение года-двух опустошение проходит. И снова какие-то идеи, снова замысел. Так это и происходит. А потом поглядишь — уже и 40 лет прошло. Я думал, что альбом «Сволочь» — это такая хорошая точка. Он концептуальный, он цельный, там всё понятно. И, в общем, как мне многие говорили: а что дальше? Всё и так ясно, зачем еще что-то говорить? Тем не менее за эти два года опять что-то накопилось, видимо. Думаю, будет не хуже, а может, еще и лучше.

— А вы стали более осмотрительными после 2022 года? Стали думать о том, чтобы некоторые формулировки как-то микшировать? 

— Я перестал писать в соцсетях злобные эссе. Ну помните, когда Сашу Скочиленко посадили, — ее ведь просто бабка какая-то, сука, сдала. Ты что, гадина, делаешь? Художница поменяла ценники. Ну увидела ты их — и ладно. Так нет же, она вызвала охрану, ментов, сдала Скочиленко, купила себе конфет и пьет дома чаёк, довольная. Ну тварь же! И вторая такая же — учительница, которая Машу Москалёву сдала. Ты же всю жизнь детей учила, в школе работала. Как ты живешь-то дальше?! И вот я написал эссе «Дорогие мои старики» про бабушек, которые сдают практически своих внучек, а потом сидят, чаёк попивают да Господа нашего славят. Или когда увидел интервью с тем же критиком Трофименковым. Его спрашивают: «Скажите, лучший наш кинокритик, почему у нас нет великого кино про Донбасс?» А он отвечает: «Потому что раньше, когда снимали великие фильмы о войне, там были консультанты, генералы всякие. Нам тоже нужно привлекать побольше генералов, тогда появится великое кино про Донбасс». В общем, несет всякую пургу. И я написал эссе «Праздник гарнизонной самодеятельности». Когда что-то сильно выбешивало, я писал.

А потом я понял, что условия игры изменились. После того как посадили Яшина, который ничем не нарушил действующее законодательство, я понял, что, наверное, не надо больше заниматься какими-то публицистическими высказываниями. И оставил соцсети для рекламы концертов и популяризации группы. А для выражения позиции я оставляю только творческие высказывания. Ну что, неужели меня будут сажать за песню «Гадина»? Или за «Русскую историю»? С другой стороны, когда я думаю про черные списки, я не могу понять: почему нельзя выступать Шевчуку? Или группе «Сплин»? В черные списки включают, не соотносясь ни с чем. И сажают тоже. И прямо высказываются разве что Иван Алексеев и Монеточка. И еще, конечно, Макс Покровский. Но если вспомнить Покровского 2022 года, то и у него, похоже, запал закончился. Вероятно, на это гэбисты и рассчитывают: тянуть, тянуть и тянуть, пока все не устанут, пока всем не станет всё равно, пока не начнется Северная Корея. Это и есть «лягушка в кипятке».

Ирина Халип