«Отрезали рукава, замотали скотчем — вот тебе шапка»
За что «украинские шпионки» попали в морозные мордовские леса и как выживают в российской женской колонии
Ирина была хозяйкой магазинчика на базаре в Каховке и не убирала украинский флаг после оккупации. Светлану привезли в Мордовию в 30-градусные морозы без теплой одежды. Анжелику похитили из дома вместе с отцом, и теперь они в разных колониях. Нонну забрали вместе с сестрой, и сестра умерла в СИЗО.
Их вина — в 2022 году они оказались на оккупированных территориях и не покинули свои дома. Почти все эти женщины прошли через похищения, ад пыточных подвалов и СИЗО, пытки, инкоммуникадо, обвинения в шпионаже, закрытые оккупационные суды и долгие этапы до колонии № 2 в мордовском поселке Явас. Сегодня они работают на «швейке» по 10–12 часов в день, боятся наступающей зимы, потому что придется после работы бесконечно таскать лед и снег, вспоминают Херсонщину и Крым, поддерживают друг друга, пишут письма и надеются вернуться домой. Им труднее, чем военнопленным, потому что надежды на обмен гражданских намного меньше.
«Новая-Европа» рассказывает о судьбах «украинских шпионок», попавших в мордовскую зону.
«Будете лезть — сами исчезнете»
Когда город Каховка Херсонской области был оккупирован, Ирина Гедзык вывесила в витрине своего магазинчика украинский флаг. Как потом, после суда, скажет родственникам адвокат, «она у вас девочка борзая».
Ирина выросла в Каховке. Окончила педагогический колледж в Желтых Водах, потом пединститут в Кривом Роге. Вышла замуж, родила мальчика, работала в школе в родной Каховке учителем младших классов. Потом стала индивидуальным предпринимателем и открыла небольшой хозяйственный магазин на местном рынке.
— Тетя Вера и дядя Костя — родители Иры — вынуждены были в конце концов взять российское гражданство, — рассказывает «Новой-Европа» ее двоюродная сестра Ольга Чупак. — Были проблемы с пенсией, с медициной — многим жителям оккупированных территорий пришлось получить эти паспорта, чтобы не умереть с голоду. А Ира отказалась, не приняла российское гражданство. Сколько я ее просила убрать флаг, чтобы не дразнить бешеных собак и не провоцировать их, — ни в какую. Каховка — маленький город, там все друг друга знают: или учились вместе, или жили по соседству, или породнились после чьей-то женитьбы. И на рынок ходили многие ее бывшие ученики, их родители.
Ира всегда там всем открыто говорила о своей позиции, спорила с теми, кто приветствовал оккупацию, — в общем, тихо не сидела.
Она говорила: «Я украинка, это наша земля — Украина. Они зашли на нашу землю и в наш дом». Еще в 2022 году, в первые дни оккупации, Ира с мужем Юрой ходила на митинги, ее задерживали, но потом отпустили: тогда хватали в основном мужчин. Вот и Юру схватили и неделю держали на подвалах в Новой Каховке, мы его искали через соцсети и телеграм-каналы. Через неделю выпустили — побитого, помятого, но живого.
Ольга вспоминает, как часть семьи, не попавшая в оккупацию, просила их уехать. Говорили: там будет второй Мариуполь, это всё плохо закончится. Но ни Ира с Юрой, ни ее родители не хотели уезжать. Отчасти потому, что не хотели оставлять оккупантам свой город, отчасти потому, что надеялись на те самые две-три недели, в течение которых, как вещали говорящие головы в ютубе, война закончится разгромом оккупационных войск. А уж когда оккупантов погнали из Херсона, казалось, что действительно скоро победа. Ну, может, придется немного потерпеть, подождать. Ждали.
В начале июня 2024 года к Ирине и Юрию пришли с обыском. Но никаких документов не предъявили. Неизвестно даже, какое именно ведомство прислало своих сотрудников перевернуть вверх дном квартиру, забрать всю технику и бумаги. Потребовали, чтобы Ирина не выезжала из города. А 23 июня приехали уже за ней. Мужа и 16-летнего сына положили лицом в пол. Потом им сказали, что ее повезут на допрос в Геническ в 130 километрах от Каховки, поскольку в телефоне нашли видеозаписи с митингов и фотографии военных. Ирину посадили в машину и увезли. А дальше долго никто не мог ее найти.
— Родители Иры восемь месяцев обивали пороги, — вспоминает Ольга. — Ездили и в Крым, и в Геническ, в Мелитополь, в Чонгар, в Новую Каховку. Ходили по тюрьмам, в полицию. Сначала им вроде как намекали, что ее забрали в ФСБ, а потом и вовсе стали отрицать. Им говорили: будете лезть — сами исчезнете, идите отсюда. Мы сначала надеялись, что ее забрали где-то окопы рыть, а потом отпустят. Но в какой-то момент я начала думать, что Иры нет в живых.
Только потом выяснилось, что почти всё это время Ирина Гедзык находилась недалеко от Геническа, в СИЗО Чонгара. Точнее, сначала ее около месяца держали на заброшенной военной базе, заставляли подписывать пустые страницы, спрашивали про фото и видео в телефоне. А потом привезли в Чонгар. Вера и Константин, родители Ирины, ездили туда несколько раз. И им на голубом глазу отвечали, что в СИЗО никакой Гедзык нет. Лишь после того, как Ирину вынудили написать заявление, что она сама ушла из дома и не хотела видеть родственников, ее перестали скрывать от них. Тогда родные и узнали, где Ирина и в чем обвиняется.
Поскольку она сохранила украинское гражданство, то обвинение было именно в шпионаже. Если бы получила российский паспорт, шла бы в тюрьму за госизмену. Кстати, получается, обвинение в шпионаже даже чуть лучше: статья 275 УК РФ (госизмена) — это от 12 лет до пожизненного. А 276 (шпионаж) — от 10 до 20.
Закрытый процесс над Ириной прошел за один день — 2 февраля 2026 года. По версии обвинения, она, «находясь на территории Каховского округа Херсонской области, действуя добровольно, собирала данные о передвижении и местах дислокации военной техники, а также личного состава Вооруженных Сил Российской Федерации», а полученные сведения передавала украинцам. Приговор — десять лет. Потом был долгий тяжелый этап: Чонгар — Геническ — Крым — Краснодар — Армавир — Грозный — Явас.
— Ее адвокат много рассказать не мог из-за подписки о неразглашении, — вспоминает Ольга, — но мы выяснили, что в той клетке зала суда Ира еще высказывалась. Говорила, что она никого не предавала и ни на кого не шпионила, что она украинка и живет в Украине, что она у себя дома. Да, Ира с характером. Она очень порядочный человек. А Каховка вымирает. Сейчас это мертвый город, где все боятся говорить вслух.
«У нее от холода пальцы выворачивались»
В отличие от родных Ирины Гедзык, ее теперешнюю «однокашницу» по мордовской колонии Светлану Шевчук искали не восемь месяцев, а два. Светлану задержали 20 апреля 2024 года по «делу волонтеров»: после подрыва Каховской ГЭС жители окрестных городов и деревень объединились в общий чат, чтобы помогать пострадавшим. Покупали продукты и медикаменты, развозили их по домам пожилых и больных людей. 20 апреля пришли за Светланой Шевчук, 22 июня — за Еленой Нишановой, 6 сентября — за Еленой Косенко.
Шевчук, Нишанова и Косенко между собой лично знакомы не были, хоть и состояли в одном волонтерском чате. Всех обвинили по статье 276 УК РФ («шпионаж»), а Светлану — еще и в незаконном приобретении взрывчатых веществ и взрывных устройств (статья 221). Косенко и Нишанову приговорили к десяти годам лишения свободы (их тоже несколько месяцев не могли найти родственники), Шевчук — к 12. На оперативном эфэсбэшном видео Шевчук медленно, будто вспоминая выученный текст, говорит, что была администратором группы, где «раскидывались расположения российских войск, которые я потом перекидывала военнослужащим украинской армии».
После того как часть Херсонской области была оккупирована, Светлана Шевчук тоже отказалась брать российское гражданство, поэтому ее, как и Ирину Гедзык, судили за шпионаж.
— Два месяца после задержания Шевчук держали «на подвалах», — рассказывает «Новой-Европа» бывшая заключенная колонии № 2 в Явасе Инна (имя по ее просьбе изменено), некоторое время находившаяся в одном отряде со Светланой.
— Ее пытали током, вводили что-то в вену. Потом чонгарский СИЗО, потом долгий этап. А когда ее привезли к нам в Мордовию, была зима, минус 30. И ей не выдали ее сумку с теплыми вещами — сказали, будто по ошибке отправили другой заключенной.
Просто вещи испарились. И у Светланы осталась только сумка с продуктами. Представляете, минус 30, а у нее легкая курточка и кроссовки. У нее пальцы выворачивались от холода. Мы тогда с девочками отрезали от свитера одной из нас рукава. Замотали рукав скотчем и сказали: вот тебе шапка для начала. Она этот рукав на голову натянула. Потом ее снег заставляли чистить без рукавиц. Светлана заболела тогда очень сильно. Потом начались панические атаки, проблемы с сердцем. Незадолго до моего освобождения Светлана писала заявление на перевод поближе к дому. Не знаю, рассматривали его или нет.
Условия в мордовской колонии, рассказала Инна, суровые, и не только из-за климата. Работа на швейном производстве по 10–12 часов в день. В туалет — по расписанию. Не выполнишь норму — наказание. Выходной один, но если не выполнил норму, то и его лишают и отправляют на работу. В сильный ливень с производства прошли строем в столовую, промокли до нитки — после не разрешают переодеться в сухое. Женщины так и возвращаются на работу и продолжают шить в мокрой одежде. Инна не раз видела, как Светлана плачет, когда пишет письма домой.
— Светлана, кстати, говорила, что в том чонгарском СИЗО хоть и паршивые условия были, — вспоминает Инна, — но там хотя бы не так холодно зимой, как у нас в мордовской зоне. А весной начинается другое испытание — комары огромные, мошка. В общем, тяжело.
«Работа, причем постоянная и непрерывная, не дает мерзнуть»
Холод — то, что больше всего тяготит в мордовской колонии № 2 еще одну «украинскую шпионку», Анжелику Демьяненко. Анжелике 23 года. Вместе с родителями она жила в Геническом районе Херсонской области, семья занималась предпринимательством. Ее арестовали вместе с отцом, Алексеем Демьяненко. У Алексея в то время уже было вынужденное российское гражданство, Анжелика не приняла российский паспорт. Отца и дочь арестовали 20 октября 2023 года. Держали в разных СИЗО (Анжелику — в том же Чонгаре, что и Гедзык и Шевчук), судили по отдельности, дочь — за шпионаж, отца — за госизмену.
Алексея обвинили в том, что он собирал сведения о вышках сотовой связи и передвижениях российской военной техники и отправлял информацию дочери, а она, в свою очередь, — украинской разведке. Непонятно, зачем такая длинная цепочка — через девушку, но ФСБ решила именно так: папа посылает дочке, дочка посылает разведке.
Незадолго до суда, в мае 2025 года, глава херсонской оккупационной администрации Владимир Сальдо злорадно написал в своем телеграм-канале: «Теперь семью шпионов ждет справедливый суд. Не стоило вестись на уговоры коварных киевских кукловодов, всегда нужно думать своей головой». Алексея приговорили к 14 годам строгого режима, Анжелику — к десяти с половиной годам.
Из письма Анжелики Демьяненко волонтеру Елене (имя по ее просьбе изменено) после этапирования в Мордовию в феврале: «В помещениях тепло. Я ужас как этому рада. Южный мерзляк в минус 30! Я в +10 мерзла, в +18–19 ходила в теплой кофте. А тут такое. Я в шоке. Но работа, причем постоянная и непрерывная, не дает мерзнуть. В целом условия нормальные. Конечно, много требуют, очень много работы: особенно таскание снега и льда. Нет электронных писем, это прям…. Связь с семьей очень важная для меня, а тут такое. Только по магазину могу понять, что с ними всё хорошо. И то это недостаточно. Это такой маленький сигнал. Но что есть, то есть».
В письмах Анжелика рисует смайлики, просит передать привет папе, называет его супергероем и надеется, что скоро они будут вместе. Сокрушается, что видит хорошие сны, а толку никакого. Интересуется всякой всячиной и задает волонтеру Елене, с которой переписывается, вопросы, ответы на которые не знает: «1. Существует ли книга “Последняя рукопись” Калеба Траскмана? 2. Как называется последняя книга трилогии Брендона Сандерсона “Рожденный туманом”? 3. Влияют ли месячные на гемоглобин? 4. Почему могут быть расширены зрачки? 5. Меняются ли линии на руке?»
— Анжелика — очень классная и жизнерадостная девчонка, — рассказывает Елена. — Она всем интересуется, задает кучу вопросов, не жалуется — разве что на холод. Мама ей иногда делает заказ в магазине. Волонтеры тоже стараются помогать. Однажды она написала мне, что смотрит с завистью на женщин, у которых есть буженина. А потом ей одна женщина оформила продуктовый заказ, и там была та самая буженина! Анжелика радовалась как дитя. Ее папа, Алексей Демьяненко, сидит в Ленобласти, в ИК-4. С ним я тоже переписываюсь. Ему я тоже регулярно делаю заказ в магазине — прямо в день, когда открывается лимит на следующий месяц, — и раз в три месяца собираю посылку на 20 килограммов.
По словам Елены, отец Анжелики тоже не теряет присутствия духа и рад, что через волонтера может общаться с дочерью. С женой Алексея, мамой Анжелики, Елена раньше была на связи, но потом та попросила волонтера больше ей не писать.
— Потому что к ней домой каждую неделю приходят сотрудники ФСБ, задают вопросы, проверяют телефон, — объясняет Елена. — Ей страшно, она там одна в оккупации: муж сидит, дочь сидит, письма не доходят ни от нее, ни к ней. Анжелика пишет ей письма через меня. Но проблема мордовской колонии — там формально есть Зонателеком, а в реальности письма распечатывают и отправляют «Почтой России». И ответы тоже отправляют почтой. То есть из-за границы переписываться с узницами можно, только если у тебя остался в России почтовый адрес, по которому письмо могут забрать, сфотографировать и отправить тебе. А бумажные письма в Явас идут долго и далеко не всегда приходят. Вот Анжелика их и не получает. Но хорошо, по крайней мере, что мама от нее и мужа не отказалась. Потому что среди моих подопечных такое сплошь и рядом.
«Нынешние политзаключенные — это не диссиденты шестидесятых»
Елена переписывается более чем с полусотней политзаключенных, большая часть которых — украинцы с оккупированных территорий. И есть те, с которыми родственники отказываются писать и отправлять им посылки из страха перед оккупационными властями. Елена рассказывает про 19-летнюю узницу колонии в Оренбургской области, о которой спрашивает мама, но сама боится писать. Мама просит положить на счет девушки в колонии 300 рублей, чтобы та могла позвонить домой, но сама боится отправить дочери перевод — не хочет привлекать внимание. И таких много.
— Молодые девушки вроде Анжелики сохраняют оптимизм, — говорит Елена. — Самая тяжелая категория — это пенсионерки. Они большей частью находятся в депрессии и уже не верят, что могут выйти на свободу. Особенно те, у кого сроки по 10–20 лет. Я психолог по образованию и стараюсь в переписке с ними применять всевозможные поддерживающие методики. Впрочем, не всегда состояние узника зависит от возраста. У меня есть один подопечный — молодой парень, его арестовали в первые же дни оккупации. Он сидит с 2022 года, то есть скоро пять лет, и находится в тяжелейшей депрессии.
Или девочка, которая уже почти два года в СИЗО по доносу бывшего мужа. Недавно ее мама тайком сфотографировала сына во дворе детского сада и прислала фото ей. Так она мне пишет: «Впервые за 22 месяца я увидела силуэт своего ребенка». Хорошая девочка, в цирке работала.
Анжелика Демьяненко — не единственная в мордовской зоне жительница оккупированных территорий, оказавшаяся за решеткой вместе с родственником. Там же отбывает 15-летний срок жительница Днепрорудного Запорожской области Нонна Галка. Домохозяйку Нонну похитили в июне 2023 года вместе со старшей сестрой Натальей. За две недели до этого исчез сын Натальи Виктор Мешняков. Потом пришли за сестрами.
Родственники их искали больше полугода. Писали запросы, обращались в Красный Крест. А потом от освободившейся из плена украинки узнали, что Нонна и ее племянник Виктор находятся в ростовском СИЗО по обвинению в шпионаже. Сестра Нонны Наталья умерла в СИЗО. В основу обвинения Нонны Галки в шпионаже легла ее переписка с сыном, воюющим в составе ВСУ. Ее племянник Виктор тоже получил 15 лет колонии.
Украинки, сидящие в мордовской зоне, опасаются за жизнь своей подруги. Сейчас Нонна в «больничке» (ЛИУ-3 там же, в Мордовии), причем попадает она туда не первый раз. Она сильно истощена — в 2020 году перенесла операцию, ей удалили две трети желудка. Полгода назад она весила 40 килограммов. А волонтеры бьют тревогу, потому что четыре последних заказа, которые ей пытались сделать через местный магазин, были просто отменены. И связи с ней сейчас нет.
Алена Даниленко, мать четверых детей из села Демьяновка Генического района, была арестована в ноябре 2023 года вместе с братом Олегом Ращупкиным. Их старший брат Александр ушел воевать и пропал без вести под Бахмутом в декабре 2022 года. Как и в случае с Нонной Галкой, Алену объявили украинской шпионкой из-за переписки в телефоне с братом, к моменту задержания уже год как пропавшим без вести. Приговор — 12 с половиной лет. Брат Олег приговорен к 12 годам лишения свободы.
В мордовской колонии сидят и другие «украинские шпионки». Правозащитница из Херсона Ирина Горобцова, которую похитили во время оккупации города, забрав из дома на машинах с буквой Z. Родственники искали ее целый год (оказалось, что Ирину вывезли в Крым, в симферопольский СИЗО, и обвинили в шпионаже, срок — десять с половиной лет). Крымчанка Нияра Эрсмамбетова, которую обвинили в связях с крымскотатарским партизанским движением «АТЕШ!» и приговорили к 15 годам лишения свободы. Галина Дацко из Херсонской области, арестованная за лайк в социальных сетях, срок три с половиной года. Алена Дембицкая из Олешкинского района со сроком три года за посты в соцсетях, как у Дацко, — с призывами помогать ВСУ. Наталья Смирнова из Юбилейного, опубликовавшая на своей странице в фейсбуке номер карты украинского волонтера-капеллана, собиравшего деньги на транспорт для ВСУ (срок — три года).
Все они — с оккупированных территорий. Нияра Эрсмамбетова — из Крыма, остальные — из Херсонской области. Они поддерживают друг друга. Известно, что Алена Даниленко в одном отряде с Галиной Дацко, а Анжелика Демьяненко — со Светланой Шевчук и Аленой Дембицкой. Все одинаково мерзнут — южные мерзляки, как написала Демьяненко, — и все пишут запросы на перевод из Мордовии поближе к дому. Пусть даже временно оккупированному дому.
— Вообще, нынешние политзаключенные — это не диссиденты шестидесятых, — считает Елена. — Тогда это были люди, которые осознанно шли на риск, зная, что в любой момент могут сесть в тюрьму. Теперь — те, кто никак не ожидал, что посадят, и не понимает за что. Как в том старом советском анекдоте: «Посадили меня как троцкистку. А какая я троцкистка, если я тот трактор и в глаза не видела?»