Одна Сатана

Счастливые двухлетние отношения Чарли и Эммы (Роберт Паттинсон и Зендея) движутся к свадьбе: готовят речи и парный танец, инструктируют свидетелей, фотографов, флористов и диджея. Чарли — очаровательный и интеллигентный музейный куратор. Эмма — сотрудница библиотеки. Они живут в красивой воздушной квартире с винтовой лестницей, бесконечно смеются, страстно занимаются сексом. Им легко, хорошо и весело друг с другом, пока буквально за неделю до торжества не случается что-то непоправимое. 

Во время попойки с парой лучших друзей компания решает поиграть в игру «Назови самое страшное, что ты сделал в жизни» — и хрупкая миловидная Эмма выдает такой ответ, после которого все присутствующие и особенно Чарли днями не могут собрать себя по кускам. Нет, это не «поцеловала парня лучшей подруги», не «крала деньги у родителей» и не «притворялась кем-то другим в интернете». Речь пойдёт вообще-то о теракте, а Чарли придется привыкать к мысли, что его обаяшка-невеста только волей случая не стала криминальной сенсацией Америки. Под угрозой оказывается не только свадьба, но ещё и сам Чарли, которого ближайшие дни будет мотать между двумя опциями — вернуться после работы домой или купить билет и уехать куда подальше отсюда.

Романтическая комедия — один из жанров, который всегда существовал на условиях негласного доверия между фильмом и зрителем. Это доверие — не столько к сюжету (мы и так примерно знаем, как всё может развиваться), сколько к природе героев: они могут быть странными, неуклюжими, даже раздражающими, но в конечном счете они безопасны. В этом смысле классический ромком — жанр с заранее заданной антропологией: мужчины и женщины в нем не представляют настоящей угрозы.

Но жанр, когда-то построенный на управляемом хаосе, на эротике недоразумения и уютной вере в то, что человеческая нелепость будет вознаграждена гармонией, уже не соответствует миру, где идея безобидной близости сама по себе выглядит подозрительно. В эру поп-психологии, дейтинговых алгоритмов и лавины новостей о насилии в отношениях ромком уже не может прикидываться таким легким жанром. Именно в эту болевую точку и бьет «Вот это драма» Кристофера Боргли —

Что произойдет, если один из участников романтической истории окажется принципиально небезопасным субъектом не в метафорическом, а в буквальном смысле? Настоящий «красный флаг», а не мемы о переписках в дейтинговых приложениях!

Чтобы понять и прочувствовать «Драму», надо хорошенько присмотреться к норвежцу Кристофферу Боргли, который уже снял два злющих и запутанных фильма об идентичности и социальном спектакле — «Тошнит от себя» об инфлюенсерке-мазохистке и «Герой наших снов» об обычном мужчине средних лет, который начинает синхронно сниться всему миру. (Оба фильма настоятельно рекомендуются к просмотру.) Боргли, очевидно, интересует, как социальный образ разъедает человека изнутри, а стыд, репутация и чужие взгляды превращают повседневную жизнь в нервный танец в угоду публики. В «Вот это драма!» режиссер заходит на новую территорию: теперь неловкость, публичный позор, зыбкость прошлого живут в пространстве фильма о любви. — Клянетесь ли вы любить друг друга в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? — Э-э-э-э-э, а что там у вас мелким шрифтом написано?

Эксперимент «Драмы» интересно рассматривать как акт жанрового саботажа. Обычный ромком держится на базовом кредите доверия: какими бы странными, инфантильными, невротичными или эгоистичными ни были герои, зритель в конечном счете обязан признать их невинность. Они могут лгать, сбегать из-под венца, заводить нелепые романы, портить друг другу жизнь, но всё это происходит внутри уютной теплицы, где проступок обратим, а боль декоративна. Боргли же сжигает эту теплицу. После признания Эммы — героини Зендеи — любое стандартное движение ромкома начинает сопровождаться дрожью. Разговор о цветах для свадьбы, неловкий ужин, сексуальное напряжение, попытка поговорить «как взрослые» сохраняют внешнюю оболочку жанра, но история уже заражена новым знанием. 

Хитрость Боргли еще и в том, что он не превращает это признание в банальную историю болезни или неуклюжий саспенс. Эмма не написана как чудовище, ожидающее разоблачения, и не сведена к набору диагнозов. Режиссера интересует неразрешимая этическая ситуация:

Где проходит граница между фантазией, подготовкой и катастрофой? Именно эта зона «почти» делает фильм не скандальным, а неуютным, оставляя зрителя на долгие часы размышлять, что они знают или не знают про себя или своих любимых.

Роберт Паттинсон в этой конструкции работает как прибор для регистрации морального ступора. Его Чарли — не слабак и не нюня, а тонко чувствующий мужчина, концептуально не подготовленный к дикой правде. Не патриарх и не мачо, а приличный, рефлексирующий субъект, который знает правильные слова, умеет говорить об эмоциях, не пытается доминировать и всё же оказывается абсолютно беспомощен в момент, когда нет этической страховочной сетки. После раскрытия прошлого Чарли выглядит так, будто его тело уже находится в комнате, а нравственное сознание еще поднимается по лестнице. Он искренне хотел бы остаться внутри либеральной идеи любви (всё можно проговорить, вместить, пережить, вытерпеть), но сталкивается с оголтелым Другим.

Зендея, в свою очередь, играет одну из самых интересных ролей в карьере: она отказывается быть символом, вмещая слишком много противоречий, и играет пустоту между социальной маской и внутренней пропастью. Зендея отлично владеет языком глянцевой современности — ясным лицом, собранной пластикой, контролем над образом. Тем сильнее эффект, когда эта гладкая поверхность оказывается инструментом для утаивания чего-то лишнего, кривого, страшного, незаконного.

Отсюда и особый тип кринжа в диалогах и сценарии, когда форма больше не выдерживает содержания, а привычный сценарий начинает рассыпаться прямо в процессе исполнения. Персонажи продолжают говорить репликами из свадебного фильма, двигаться по траекториям мелодрамы (банкетный зал, диджей, гости, наряды, фотосессии), делать вид, что находятся внутри знакомого ритуала любви. Но зритель вместе с ними уже знает, что мы все присутствуем при распаде стереотипа о браке в реальном времени.

Можно любить кого-то замечательного и всё равно однажды обнаружить, что перед тобой не сумма совпавших вкусов и выученных правильных слов, а человек с такими внутренними подвалами, в которые тебя не пригласят никогда. Старый ромком это знание вытеснял. Новый пытается с ним работать. Боргли, при всей неровности и спорности, по крайней мере понимает масштаб коллективного заблуждения. Его фильм не «обновляет жанр», не «иронизирует над жанром» и не «пересобирает жанр», как любят писать в обзорах, а показывает, что жанр мелодрамы возможен только после общей катастрофы — личной, социальной, воображаемой или почти состоявшейся.

«Вот это драма!» — кино не о том, можно ли понять и простить, а о том, выдерживает ли любовная история встречу с неустранимым злом. Там, где классический ромком предлагал утешительную ложь, «Вот это драма!» предполагает нечто более взрослое и менее приятное: любовь ничего не исправляет, только делает чужую неисправность видимой. Боргли снимает романтическую комедию так, будто верит не в счастливый конец, а в интеллектуальную честность между людьми, которые решили довериться друг другу вопреки логике. Вместо метаиронии и агонии в свадебных нарядах — прямой разговор в дешевом дайнере глубокой ночью: теперь самое время по-настоящему познакомиться.