Полоса препятствий

— Обстановка по безопасности в Краматорске резко поменялась! — предупреждает меня знакомый пресс-офицер и обещает на месте обеспечить бронежилетом и каской, чтоб я не тянул их на себе из Киева: ехал я в Краматорск сразу после густых прилетов двух пар кабрирующих (управляемых) авиабомб во дворы девятиэтажек.

Дорога из столицы в Краматорск и Славянск, как всегда теперь, сложная. Сначала я еду поездом Львов — Лозовая до Харьковской области, дальше бронирую онлайн автобус до Краматорска: его нужно ловить где-то неподалеку от вокзала через 40 минут после прибытия состава. После Полтавы в купе появляется проводник: «Лозовую бомбят! Поезд высадит всех за полчаса до нее на остановке Орилька», — это полустанок, который обычно пассажирские поезда пролетают, не замечая. В итоге Лозовая нас принимает, но в Орильке поезд тоже останавливается: кого-то там уже встречают.

Главным транспортом для Краматорска и Славянска понемногу становятся машины и микроавтобусы. Российские обстрелы рвут логистику вокруг городов, и поездка с помощью железной дороги становится непредсказуемым квестом. 

— Понимаешь, этот поезд может с утра быть в Лозовой, а может и не быть, — объясняет мне сержант одного из батальонов ВСУ, сражающихся под Константиновкой. — А чтобы на него попасть, кого-то из бойцов нужно сажать за руль и отрывать от службы минимум на пять часов — время дороги туда и обратно. Если надо съездить в Киев, лучше уж потрястись в [маршрутке-]«спринтере» 14 часов.

«Не говорите мне про время в дороге, вы еще не видели эту дорогу!» — буквально кричит водитель моей маршрутки. Он опоздал на место встречи на 40 минут, едет из Днепра в Краматорск. Бронировал я его, как положено, — через электронный сервис с телефонной поддержкой диспетчера и прочими признаками цивилизации. На месте водитель, срывая голос, говорит в основном матом. Вычислив в Лозовой «электронных» пассажиров, остальных — несколько бойцов, едущих в расположение частей, бабушек из окрестных сел — он просто трамбует в салон, чтобы ехали стоя, пара солдат при этом безнадежно не помещается и остается на остановке. 

Уже внутри маршрутки люди начинают аккуратно выяснять, куда мы всё-таки едем. Дело в том, что дорог к украинской городской агломерации Донбасса как минимум три; две из них идут через вереницу сел. От того, есть ли в салоне люди, которые едут до Краматорска, зависит, проедет ли маршрутка мимо, например, села Черкасского или отправится другой дорогой в «столицу», а оттуда — в Славянск.

«У меня внук восьмилетний один дома, если в дом чего прилетит, пока меня нет, — ты понимаешь, что будет?!» — надрывно кричит соседке по креслу пожилая женщина: она как раз из Черкасского и обнаружила, что сегодня ее село автобус огибает.

Путь в Краматорск занимает три часа: вереница машин, микроавтобусов и грузовиков переваливается по ямам, преодолевая дорогу, как полосу препятствий. Административная столица региона встречает полукругом света на горизонте — тут электричество, как в Киеве, не выключают. Сияющая иллюминация на центральной площади Мира поначалу просто шокирует: в Киеве в тот момент не ходят трамваи, часто не работают светофоры, экономят на уличном освещении и увеличивают промежутки между поездами метро. В прифронтовых городах электричество могут вырубить только ракеты и «Шахеды», плановые отключения запрещены.

Всё это уличное великолепие светится ровно до 20:00. С девяти вечера в Краматорске комендантский час.

Автобус № 14

Если смотреть по новостям, Краматорск — это сплошная зона бедствия: тут всё время что-то взрывается, обстреливается, поезда останавливаются всё дальше от города, а немногие дороги накрывает войной и противодроновыми сетками. Я собираюсь в командировку исходя из свежих новостей: снимаю наличные, полностью заряжаю два пауэрбанка: поменьше — для телефона, побольше — для компьютера.

На одном из таких автобусов, по 14-му маршруту, я днем в конце февраля накатал два с половиной круга. Следует этот маршрут от городского кладбища до Ясногорки. Фронт подступает к Краматорску со всех сторон на расстояние артиллерийского выстрела, но разница всё же есть: на кладбище вот может прилететь от Часов Яра, а на Ясногорку — от Доброполья.

Водителем на этом маршруте уже четыре года работает мой одноклассник Андрей Фрейтак — в школе мы называли его просто «Фриц». После школы он уехал в Россию, четыре года работал на Ямале, потом переехал в Екатеринбург, где и получил российский паспорт после распада Союза. В 2015 году Фрейтак вернулся в родной город, получил украинский вид на жительство, а в 2022-м внезапно нашел меня в фейсбуке с просьбой: «Ты не можешь мне помочь порешать вопрос с получением украинского паспорта!?» — с российским ему в опустевшем обстреливаемом городе стало неуютно. С тех пор ничего не изменилось: город обстреливает российская армия, Фриц всё так же работает в ТТУ, а паспорт у него лежит дома всё тот же, российский, — для жизни Андрею хватает государственного электронного сервиса «Дия», который в смартфоне подтягивает для проверки вид на жительство в Украине.

Мы встречаемся с Фрицем на остановке напротив краматорского Крытого рынка — здание побито, но рынок работает. На его крыше деловито суетится группа мужиков, закрывают проем сгоревшей крыши: ракета попала в основной продуктовый корпус рынка. Другие ракеты обильно потрепали вещевые ряды вокруг. 

— Всё сгорело, все киоски с одеждой, будет время — пойди посмотри, — первым делом говорит мне Андрей при встрече.

Рынком дело не ограничивается. На центральную улицу, ведущую к Дворцу культуры НКМЗ, на прошлой неделе прилетела особенно большая бомба — на полторы тонны. Прилетела — и не взорвалась, загрузла в грязном мягком газоне напротив Дома связи, неподалеку от лучшей в городе математической школы. 

— Бомбу убрали, яму уже закопали, — продолжает Фриц. — Сейчас повернем, это всё рядом с моей остановкой, посмотришь. 

Я никогда не задумывался над школьным прозвищем Андрея, а тут мы начинаем заново пересобирать довоенную жизнь, и выясняется: оно не просто так. 

— Да, прадедушка у меня был немцем. Говорят, как инженер приехал строить тут Донбасс, но как, где, что — я уже не знаю, — рассказывает Фрейтак. — Нет, дедушку не репрессировали, он же за Советскую армию воевал! Мне его сестра успела рассказать, как Красная армия уходила из Краматорска: они с невесткой побежали смотреть колонны на Бахмутский мост и увидели деда в строю. Он отпросился на ночь, и от этой ночи потом родился мой отец, он, как и твой, — 1943 года рождения. В том же году погиб дед — не знаю, в каком месяце.

Мы молчим, обдумывая сказанное. И у моего отца, и у отца Андрея значится в свидетельстве о рождении сентябрь 1943 года — ровно когда Краматорск окончательно освободили от немецких войск. Получается, родились они в оккупации, а записывали их в документы «свободными», чтобы обойтись без клейма на всю жизнь.

Его место — здесь, на 14-м маршруте. 

Автобус едет по Даманскому микрорайону — назвали его так в честь острова на Амуре, за который СССР сражался с Китаем в конце 1960-х. Буквально накануне сюда дважды прилетели фугасные бомбы серии ФАБ-250. На каждой остановке заходят пенсионеры: разворачивают свои удостоверения еще на улице и дружно маршируют в салон. Одна женщина вдруг заносит водителю посылку: «Я города толком не знаю, я из Константиновки, передайте подруге на конечной, ее Марина зовут», — говорит она и сыпет какую-то мелочь в общую кучку денег.

Краматорск так оживлен еще и из-за притока беженцев из мест, где жить уже невозможно: из разбиваемых войной Константиновки, Алексеево-Дружковки, Дружковки, Лимана… Город — последний остров в Донецкой области, где есть запас свободного съемного жилья, оставленного уехавшими, и работают все гражданские сервисы. Впрочем, только тут на бетонной автобусной остановке может висеть написанное от руки объявление: «Сдам 1-комнатную квартиру в Кривом Роге...» — там тоже бомбят и город не очень удобный для жизни, да еще и с поганой экологией, но от фронта всё же значительно дальше.

И еще только тут можно встретить специфические сопряженные с угрозой жизни сервисы. 

— У меня соседи с родней в Константиновке, и те до сих пор там — они сейчас собирают посылки с едой и передают, не знаю через кого, может, волонтеры какие? — рассказывает мне Фриц. — Стоит это 10 тысяч гривен [около 200 евро]! 

В Краматорске на каждом шагу встречаешь людей с таким специфическим опытом сосуществования с родней в убиваемом прямо сейчас городе: в Константиновке давно нет ни одного магазина, почты, медицинского пункта, а вот люди есть — причем не сотни, а тысячи. А в засыпаемой фугасными бомбами Дружковке — десятки тысяч. Всё совсем рядом — словно в каком-то страшном многосерийном фильме, серия за серией, город за городом превращаются в ничто.

Именно потому здесь не обсуждают (не)возможную сдачу города россиянам и не особо светятся «ждуны» — люди, которые надеются на приход российской армии. Я бывал в родном городе на протяжении последних четырех лет практически каждые два месяца и наблюдал пару семей таких «ждунов» из числа знакомых и родственников. Они сломались примерно к лету 2023 года, на битве за Бахмут, Соледар, а потом и Часов Яр — близкие каждому соседние города с родней, знакомыми людьми и многократно заезженными дорогами. Всем вдруг стало понятно, что российскую армию удается дождаться абсолютному меньшинству из «ждунов», практически нигде — полной семье. Стало понятно, что города в течение бесконечных месяцев и даже лет бомбежек, а потом и уличных боев сносят в щебень. 

Так что в скорый мир тут не верят. И в возможность пожить относительно спокойно под прикрытием армии еще хотя бы год — тоже.

— Ты не боишься? — решаюсь я спросить Андрея Фрейтака. 

Он флегматично отвечает: 

— Дима, я уже попадал в Старом городе под ФАБ на автобусе. Как раз поворачивал на вокзал, а оно между вокзалом и камерой хранения в просвет — ка-а-ак уебало! Хорошо, что я уже проезжал мимо и осколок попал не в меня, а в заднее стекло и в салон залетел. Автобус аж подлетел, я, — Фриц показывает, как падал на руль, — бросил и педали, и всё на свете! И еще как-то под дрон едва не попал, тоже в Старом городе. Только с моста съехал направо, смотрю: люди все с телефонами что-то снимают вверху и сразу тикают! Я только до военкомата доехал, а оно сзади… в машину! Это летом еще было, — продолжает Андрей и тут же переходит обратно к экскурсии: — А сейчас посмотришь, как сетку на Ясногорке натягивают.

Я, к своему стыду, на Ясногорку никогда в мирное время не заезжал, хотя поворот на нее с улицы Олексы Тихого как раз между моим домом и нашей 19-й школой. С этого поворота вокруг дороги и начинаются столбы и коридор из крупноячеистой зеленой сетки. Проехав немного, мы видим, как бригады монтируют сетку, обеспечивают натяжение этой виртуальной «крыши» над дорогой. Рядом люди в полувоенной одежде с рациями, сканерами дронов и оружием в руках. Я присматриваюсь: это разнообразный набор ружей, от обычных до современных, полуавтоматических, с большими магазинами. Специальные патроны с дробью — пока единственное проверенное на все случаи жизни оружие против FPV-дронов на оптоволокне.

«Где такие караси?»

Конечная остановка на Ясногорке сеткой пока не затянута. Мы останавливаемся, и Андрей выкуривает дежурную сигарету — так у него уходит по пачке в день. На той же конечной у него в середине дня бывает обеденный перерыв — чем бог послал и что жена положила с собой. Мы разговариваем, я снимаю Андрея, сидя рядом с ним, и сбрасываю видео в том числе в семейный канал, для своих детей. 

Мы снова начинаем движение, и тут нас резко блокирует полицейская машина. 

— Быстро на выход! — кричат, выходя, сотрудники. — Поступила информация от пассажиров! Покажите, что вы снимаете?!

Я выскакиваю из автобуса с заранее приготовленной аккредитацией Министерства обороны и бумажным паспортом, в котором значится место рождения: Краматорск. В итоге автобус выбивается из графика всего на минуту: меня фотографируют с документами, и мы едем дальше. Никто из пассажиров не сделал нам замечания, но в полицию бдительные украинские бабушки просигнализировали. 

— Нас прошлой весной, кажется, всех абсолютно [в ТТУ] проверяла СБУ, — рассказывает Фриц. — Посмотрели вид на жительство, им хватило. Спросили, есть ли связи на той стороне. У меня там девочка, бывшая, созваниваемся на праздники иногда. Спросили, где работает. [Я отвечаю:] в магазине! И потеряли интерес. Опера больше фото в телефоне интересовали: «Это ж где такие караси!?» А это в Рыбхозе, под Славянском! Я туда обычно с ночевкой езжу — хорошо!

Фрейтак твердо собирается поехать в Рыбхоз на рыбалку и этой весной, а рядом с местом, где я останавливаюсь в Краматорске, работает большой магазин рыбных принадлежностей: палатки, резиновые сапоги, снасти, а еще живые черви и опарыши, на выбор. Народу в магазине хватает: в Краматорске у всех есть какие-то насущные планы на будущие месяцы, с кем из гражданских ни поговори. Дальше как-то планов нет, дальше лета никто не заглядывает.

Я выхожу из автобуса Андрея Фрейтака неподалеку от места приземления полуторатонной бомбы — в двух метрах от остановки виден взрыхленный квадрат сырой земли. Перед тем решаюсь всё-таки на главный вопрос: 

— Вы с женой понимаете, что должно случиться, чтобы вы отсюда уехали?

Фриц курит, морщится, вылезает из кабины, мучительно думает и медленно выдает: 

— Нет… Не знаю я, что должно случиться… Хер его знает!

По его словам, у него в смартфоне нет ни одного телеграм-канала вроде КРАМ РАДАР, движение вражеских самолетов, ракет и БПЛА он не отслеживает. На сигналы воздушной тревоги тут вообще никто не реагирует — слишком часто и бесполезно они гудят, никакой жизни не будет, если каждый раз прятаться. 

— У нас квартира тут на [улице имени погибшей в 1970 году при захвате самолета стюардессе] Нади Курченко, — рассказывает Фрейтак. — Дома, куда две фугасных бомбы прилетели, наискосок через дорогу. Я встаю на работу в четыре утра, ну и тут как ебнет!!! Я выглянул — на углу в доме что-то горит. Ну, глянул и пошел на работу — в шесть утра по графику выезд на маршрут.

«Ехать некуда»

В Краматорске не осталось впечатлительных людей. За четыре года с начала вторжения тут насмотрелись на всё. Были уже и эвакуация всех больниц, и закрытие большинства магазинов, и время, когда на весь город осталась одна приличная кофейня, и объявление об официальной обязательной всеобщей эвакуации Донецкой области после отключения газа и всех лифтов в городе, и заявление вице-премьера Ирины Верещук о том, что ни в каком раскладе отопление в октябре включено не будет. 

— Помнишь, как они Лиман захватили, половину Святогорска и к Славянску почти подошли, а потом повернулись и свалили? — с надеждой говорит мне Олег, хозяин самого вкусного в городе ресторана «Фрегат», он стоит на углу бывшего парка имени Пушкина (в 2023 году переименован в Family Park).

Олег начинал работать в этом парке возле мангала с шашлыком 27 лет назад. Теперь у него здесь в аренде два ресторана — второй, рядом с главным входом, с большой летней террасой, он собирается открыть весной, как только потеплеет. В Краматорске вообще хватает и заведений с историей, и новых модных мест, о которых я успел только услышать. 

— Ты в «Духовку» хотел попасть, они закрылись на прошлой неделе, — говорит мне между делом Олег. — Аттракционы наши из Юбилейного парка все разъехались, распродались, один пароходом даже до Бостона доехал — там покупатели нашлись.

Сам он тоже пытался уехать, но разочаровался в этом проекте. 

Познакомил нас мой хороший товарищ Сергей, младший брат моей подруги детства. Ему уже чуть за пятьдесят, он директорствует на двух базах, продуктовой и понемногу переезжающей в Днепр оптовой базы кормов для животных. Раньше у Сергея был загородный дом его мечты неподалеку от Оскольского водохранилища (это уже Харьковская область, место, через которое война дважды прокатилась еще в 2022-м), рядом с водой, в историческом месте, где, по утверждению местных, писал свои стихи Остап Вишня, украинский поэт, прошедший через сталинские лагеря. Теперь, по словам Сергея, от того дома в лучшем случае осталась коробка без окон.

— Еще в Богуславке, это под Боровой, у меня было 50 соток земли и дом. Последняя информация оттуда — прилетела 120-я мина, разнесло пять секций забора, улетели окна и часть крыши. Это то, что я видел на фото полтора года назад, — рассказывает Сергей. — Соседи после этого уехали, жить стало невозможно там. А те, кто остался, — с ними связи нет. В селе было сначала 30 человек, потом 20, потом 10, а есть ли кто сейчас... Туда не добраться, всё заминировано, давно ничего не ездит, пешком, на велосипеде, санками люди иногда вырывались в Боровую за хлебом.

Боровая сейчас в новостных сводках, там идут бои.

Сам Сергей живет в большом доме в поселке Беленькая, последние пару недель вместе с тещей, — у той в квартире на Даманском после взрывов фугасных бомб вынесло три окна. Он с грустной улыбкой говорит, что находится почти в одиночестве: на улице неделю никого нет, FPV-дроны с оптоволокном сожгли пять машин на дороге, все военные квартиранты из домов вокруг уехали. Гуляя с собакой — чужой, переданной уехавшими друзьями, своя умерла в январе, — он каждый день упирается в бетонные пирамидки и колючую проволоку — белые меловые горы, давшие название поселку, укрепляются со стороны Славянска.

Такое можно наблюдать не только в Беленькой. Дорога к моему родовому поселку Пчелкино уже два месяца накрыта противодроновой сеткой. Подходы сверху от трассы Краматорск — Дружковка дополнительно укрепили еще полгода назад, а сейчас замерзшая речка Торец вдоль и поперек возле родного железного моста перекрыта по льду рулонами «Егозы», популярной на этой войне колючей проволокой с режущими кромками, скрученной в спирали. Пехотные штурмовые группы россиян, если сюда дойдут, всё время должны оказываться в огороженных ловушках.

Только непонятно, что будет, когда лед растает, что, эта проволока просто утонет? 

— Я военным говорил, когда они проволоку разбирали, что мне там рыбу ловить весной! — комментирует ситуацию мой родной брат Женя. 

Он бесхитростный парень сорока лет с третьей группой инвалидности по психиатрии, его все угощают, привечают и спрашивают, когда же они с мамой наконец эвакуируются?

Мама твердо ехать никуда не собирается. Сергей и Олег тоже конкретных планов на отъезд не строят. 

Им подняли с января цены на электроэнергию, первые местные кафе и магазины уже дрогнули и закрылись, начав вывозить оборудование. Но они пока держатся.

Все, кто мог, кто должен был, кого вывозили предприятия, город уже покинули. В Краматорске вам в цифрах обрисуют условия релокации и работы технических специалистов местных заводов в окрестностях Черновцов и в Закарпатье. В эти дни Донбасская машиностроительная академия объявила о передислокации вместе с своими дочерними краматорским и дружковским специализированными колледжами в город Хуст на Закарпатье, где собираются снова начать подготовку инженерных кадров уже для новой бурно растущей в войну украинской машиностроительной зоны. В первых числах марта из Краматорска и Славянска вывезли троллейбусы — впрочем, один раз, в 2022 году, их уже эвакуировали, так что для местных это мало что значит.

Когда приходится решать, уезжать или нет, часто речь идет о членах одних и тех же семей. У ресторатора Олега на одном из эвакуированных краматорских заводов работает сын. Разные люди, хоть и ближайшие родственники, принимают разные решения.

Гражданские вне понимания

— Надо прекратить это безобразие! — почему-то говорит мне женщина на улице. Она строго показывает через дорогу на деревья вдоль 22-й школы, голые кроны которых покрывают неожиданно зеленые шары кустарника-паразита. — Это же паразит! Его надо прибрать срочно! — озабоченно говорит дама. 

Мы с ней шагаем метрах в 50 от места, где упала, не разорвавшись, бомба в полторы тонны, многие окна вокруг заклепаны поверх стекол щитами ДСП — но мы же в Краматорске, городе, славном своим «зеленстроем». Я аккуратно перевожу разговор на войну, бомбы и эвакуацию. На этой неделе бомба КАБ прилетела в очередную заправочную станцию на проспекте Стуса, ракеты засыпали окраины и частные дома поселка Беленькая, а второго марта уже артиллерийские снаряды попали в небольшой торговый склад — погибло трое гражданских людей. Город могут обстреливать, бомбить, засыпать БПЛА в любое время дня и ночи.

— У меня маме 90 лет, я с ней никуда не поеду! — отрезает моя собеседница и уходит от ничего не понимающего в ботанике собеседника по своим делам. 

В Краматорске находятся десятки тысяч людей, которые будут жить в своих домах до последнего: 

— Видно, что противник на стратегическом уровне бережет центр города, — считает мой армейский собеседник, старший офицер из 11-го корпуса ВСУ. — [Россия] еще надеется на какие-то политические договоренности, хочет использовать административный центр, при том что нещадно бьет по промышленной застройке, окраинам и отдельным районам многоэтажек.

Исторический квадрат зданий вокруг реконструированной площади Мира — Городской совет, Дворец культуры и техники НКМЗ, жилые дома cталинских времен вокруг площади — действительно целы, хоть и зияют плотно закрытыми ДСП пространствами окон и дверей. Но если стать лицом к колоннаде Дворца НКМЗ, стены зданий по всей улице Академической справа от площади побиты осколками, а чуть ниже есть уже дома с разбитыми верхними этажами и цветами на заборах в память о погибших. 

В ночь на 7 марта, когда этот материал уже готовился к публикации, по улице сверху от площади снова прилетела ФАБ на полтонны — разрушила верхние этажи Дома связи и вынесла окна и фасады магазинов в домах вокруг: кто-то из планировщиков российской армии продемонстрировал последовательность в уничтожении городской застройки и гражданского населения вне исторического квадрата зданий в центре. От удара погиб человек, ранено шестеро, из них трое — дети. Коммунальные службы начали убирать с улицы обломки прямо с утра, к понедельнику об ударе напоминало только разрушенное сверху здание и большее, чем обычно, количество панелей из ДСП на окнах, балконах и витринах вокруг.

— Гражданские вне моего понимания, — продолжает старший офицер ВСУ. — Мы в 2022 году, весной, в самом начале в боях за Харьков проводили некие контратакующие действия. Сформировали колонну и двинулись в атаку от села Прудянка до Лобанивки (показывает фото карты на телефоне) — там были русские. И вот мы готовимся вступать в бой, по нам прилетает, мы прячемся за машины и бронетранспортеры, а вокруг идет обычная жизнь села: кто-то дрова рубит, кто-то огород копает, кто-то мимо на велике едет… Прервались при стрельбе они минут на пять. Мы выехали, не прорвались и вернулись в Прудянку, и снова пауза минут на пять — и всё вокруг зашевелилось. Мы в броне, на броне, есть раненые, а гражданские понемногу живут свою жизнь в своих домах. Без всякой защиты.