«Прийти в школу с ножом — это не просто обида, часто это результат несвободы»

— Если посмотреть даже на «лихие» 1990-е, а потом на 2000-е, в сообщениях о нападении на школы фигурировали все-таки взрослые. Первый зафиксированный случай, когда в школу с оружием пришел подросток, это февраль 2014 года: 15-летний десятиклассник, вооруженный карабином и винтовкой, убил двух человек и одного ранил в 263-й школе в подмосковном Отрадном.

— Да, его звали Сергей Гордеев.

— Это первый случай, о котором просто стало известно, или действительно всё началось в 2014-м?

— Трудно сказать. Возможно, есть и более ранние случаи, но вряд ли они были в 1990-х и в начале 2000-х. 

— Почему? Вроде бы время было достаточно жесткое?

— Потому что тогда, на мой взгляд, в 1990-х годах уж точно, школы были гораздо свободнее в том, что они делали, как жили, как общались с детьми. Ведь нападения подростков в школах — это результат какого-то длительного неблагополучия, организованного человеком. 

Такой поступок — результат длительного терпения, длительного молчания, отложенного аффекта. Для того, чтобы он прорвался в нападении со стрельбой или в поножовщине, нужно, чтобы сначала человек долго терпел и молчал. Это значит, что какое-то неблагополучие долго не замечали.

— Это должна быть такая сжатая пружина? 

— Это должна быть пружина, которая довольно долго сжималась, а ее игнорировали.

— Почему эти «пружины» начали разжиматься к середине 2010-х?

— Мое мнение, именно мнение, состоит в том, что это, возможно, связано с «майскими указами» Путина. В 2012 году Путин потребовал, то есть фактически обязал регионы, чтобы там повысили зарплаты учителям, чтобы заработки учителей были не ниже средних по региону, а потом чтобы каждый год только повышались.

— Но реально-то зарплаты у учителей тогда не повысились, об этом много говорили и писали. Точнее, они повысились, но за счет увеличения нагрузки, а в реальном выражении только снижались.

— Вот именно. Руководителей органов власти в регионах стали наказывать, если формально зарплаты учителей не повышались. При этом норма оплаты одного часа в школе оставалась прежней или медленно росла, и повышение происходило за счет увеличения интенсивности труда. В школах стали увольнять совместителей с малым количеством часов, а это часто были творческие люди из каких-нибудь вузов, более свободные специалисты. Всё больше работы стало делать всё меньшее число людей. 

Второе — постепенно пошел тренд на единообразие, на формализацию работы в школах, на введение всё большего количества единых регламентов. Таким образом, из школы стали уходить и свободное внимание, и творчество.

— Еще ведь 2012–2013 годы — это начало борьбы за «традиционные ценности» в России. Помните, было дело Pussy Riot, появился «закон Димы Яковлева», начались разговоры о «скрепах». Эти «скрепы» могли уже тогда сыграть свою роль в том, что происходило с детьми?

— На мой взгляд, в школе главной «скрепой» все-таки стало навязывание единых стандартов и требований, увеличение количества отчетности, проверяющих органов и частоты проверок. Кроме того, стал расширяться спектр вопросов, по которым педагоги должны отчитываться. 

Я тогда работал в одной из московских школ, и с определенного момента нам стали приходить требования сообщить, сколько учеников записались в «Юнармию». А у нас нисколько не записалось. От этого удавалось отбрыкиваться тем, что школа, мол, ориентирована на высокий уровень образования, наши ученики участвуют в олимпиадах, «Юнармия» нам не по профилю. Но в принципе расширение запросов, по которым требовалась отчетность, происходило постоянно. И всё больше становилось регламентации. 

У нас была довольно свободная школа, мы с коллегами сами составляли положение о психологической службе, регламенты, календари, стараясь соответствовать закону, но придерживаться какой-то разумной логики, чтобы в школе было больше свободного внимания, больше возможности откликаться на запросы детей. Я руководил психологической службой и встречал с огромным неудовольствием требования присоединяться к выработке единых стандартов. 

Например, считалось, что психологи должны большую часть времени работать с определенными категориям людей: с детьми с ограниченными возможностями здоровья, с детьми в трудной жизненной ситуации, из групп риска, с проблемами социализации. Причем принадлежность к каждой категории определялась на основе справки медико-психологической комиссии, постановки на учет в полиции и так далее.

— Но если говорить о нападениях в школах, то далеко не всегда их совершают дети из этих категорий. Если школьных психологов изначально ориентируют на конкретные категории детей, как они вообще могут выявить, если что-то происходит со всеми остальными?

— В том-то и дело. Педагоги и психологи скованы регламентами, которым они обязаны следовать. И хорошо, если администрация в школе понимает, что психологу для работы необходимо предоставлять много свободы, поскольку главные его ресурсы — активное внимание, творческая готовность к контакту, способность создавать ситуации, в которых такой контакт становится возможным. 

Вообще, психолог должен работать не только с «трудными» детьми, а с любыми. Он должен работать и со взрослыми в школе, и с учителями. Каждый взрослый имеет дело со многими детьми, поэтому может, если окажется в плохом состоянии, многим причинить неприятности. И неслучайно на учителей тоже время от времени нападают.

— В сентябре 2017 года в Ивантеевке под Москвой девятиклассник с секачом и винтовкой напал на учителя информатики. В ноябре того же года в колледже студент убил преподавателя ОБЖ и покончил с собой. В 2020 году в Ульяновске восьмиклассник ударил ножом учителя математики. В Березниках, Пермский край, десятиклассник полоснул ножом по горлу пожилую учительницу. Но гораздо чаще все-таки какие-то счеты сводили с одноклассниками. Причина этого — обида?

— Это же на самом деле очень тяжелое решение. Очень непросто напасть на кого-то с оружием. Это ломает жизнь самому нападающему. Если человек в какой-то момент решается на это, значит, он до того долго не решался на что-то иное. Например, волосы в зеленый цвет покрасить, кого-то выругать, матом послать. Или он не имеет интеллектуальных и творческих каналов для реализации собственной энергии, собственной субъектности. Так что я думаю, что это может быть и обида, и результат какой-то несвободы.

Кстати, я пришел работать в школу как раз в 2014 году. До этого я со школами тоже работал, но в более свободном режиме — как специалист университета и некоммерческой организации.

К счастью, мне довелось работать и в таких школах, где к этому относились спокойно.

Есть еще важный момент. Если мы посмотрим на школы, где происходят шутинги, то практически не увидим среди них школы высокого образовательного уровня, такие, куда дети специально поступают, чтобы учиться тому, что им интересно, у педагогов, которым интересно учить. Мы не увидим среди них и школы с каким-то художественным компонентом. Возможно, это неслучайно. Точно так же я не могу вспомнить ни одного случая нападений на кружки по интересам.

— То есть всё дело в степени свободы в школе?

— Я думаю, что это важнейший фактор школьных нападений. Ну и формальность работы в школе, и усталость людей, которые там работают. 

К сожалению, вся это сильно регламентированная работа в коллективе с какими-то, возможно, жесткими традициями вертикальных отношений, работа без доверия, приводит к выгоранию специалистов. Я видел психологов, которые только заполняют отчеты, сидя в своем кабинете, и разговаривают только с теми, кого к ним уже привели. Активность, наблюдательность, желание помогать действительно утрачиваются. В одной из таких школ девочка из отцовского ружья застрелила одноклассницу и ранила еще несколько человек.

— Это Брянск, декабрь 2023 года. Девушка, 14 лет, принесла в школу отцовский дробовик и охотничий нож, выстрелила в подругу, ранила еще пять человек, потом покончила с собой.

— Да-да, я изучал этот случай, и в той гимназии были психологи. То же самое — в гимназии, куда мальчик пришел со страйкбольным автоматом.

— А вот один из недавних случаев: 3 февраля 2026 года в Уфе девятиклассник стрелял в учителя истории, с которым, видимо, был в конфликте.

— И в этой школе тоже были психологи, там висели графики их работы, к ним можно было обратиться. Видимо, не хватило как раз внимания с их стороны, активности, интереса. Хотя мне трудно говорить о людях, которых я не знаю. 

— Что чаще всего толкает подростков на такого рода поступки? Вы упоминали буллинг. Но, например, Ильназ Галявиев, напавший на 175-ю гимназию в Казани в 2021 году, уже даже не учился там, он поступил в колледж. Кстати, в колледже были психологи, они там, кажется, следили за дресс-кодом. И вот он устроил бойню в школе, где, по словам знакомых, буллингу никогда не подвергался, а если что-то и было, то несколько лет назад. Застарелые обиды тоже приводят к таким вспышкам?

— Бывает, что к этому действительно приводят застарелые обиды, желание отомстить. Был случай, когда 34-летний мужчина, закончивший школу 17 лет назад, пришел туда убивать, надев для этого нацистскую майку. У него, очевидно, были проблемы с психикой. Но все-таки он пришел убивать именно в свою школу, которую закончил, повторю, 17 лет назад. Видимо, застарелая травма.

— Травма настолько сильная, что не дает покоя даже через столько лет? Почему вообще школа может так ранить?

— Школа — это главный институт социализации. Это институт сложного превращения человека из ребенка во взрослого. Институт, куда ребенок ходит, как на работу, на протяжении более чем десяти лет. Причем, как правило, в одну и ту же, у нас традиция такая — стараться не менять школы. Хотя, наверное, было бы лучше менять их в каждом образовательном звене. 

И вот в школе формируются все или почти все концепции человека «о себе». Вначале — под влиянием оценок взрослых, педагогов. Потом — под влиянием сравнения себя с одноклассниками, со сверстниками, и это тоже происходит вообще-то при участии педагога. И одновременно школа — это место, где ты все время кому-то что-то должен, где ты оцениваешь себя, где тебе говорят, что делать, и требуют исполнения. Это место, где в принципе заложено мало субъектности, ее мало заложено в самом проекте школы как института. 

Что касается буллинга, то он, по моему убеждению, возникает и распространяется там, где взрослые его поддерживают, часто — неосознанно, где они пережимают именно с оцениванием детей. Там, где снижена возможность открытого и свободного контакта. А в целом — где недостает уважения друг к другу. Причем я говорю и об уважении во взрослом коллективе, между коллегами. Дети тоже оценивают друг друга, они смеются друг над другом, и часто они смеются над кем-то другим, чтобы не быть осмеянными. Особенно если взрослые с самого начала не замечают или не пресекают насмешки, оценки, а потом и издевательства.

— А как это чаще всего происходит? Учителя не замечают насмешки и издевательства или замечают, но не пресекают, игнорируют?

— Здесь грань довольно тонкая. Многое можно не замечать, но есть вещи, которых не замечать невозможно. Невозможно не замечать, если с ребенком не хотят рядом сидеть одноклассники. Невозможно не замечать, если у ребенка пропадают вещи, если он вдруг приходит с перемены, а у него что-то написано на спине. Можно не замечать других вещей, происходящих внутри детского сообщества, но если вы общаетесь с детьми, если дети вам доверяют, то рано или поздно кто-то о чем-то расскажет. И мы видим, что во многих случаях шутингов дети, перед тем как решиться на это, что-то пишут в соцсетях, чем-то делятся. И если это не доходит до взрослых, значит, контакта с детским сообществом нет. А вообще-то он необходим. Я не говорю о том, чтобы одни дети «стучали» взрослым на других.

— А как, если не «стучать»?

— В одной из школ, где я работал, мальчик высказал приятелю желание прийти в школу с ножом. Приятель реально испугался за него и поделился этим с учителем, которому доверял, а тот пришел ко мне. И вместе мы эту ситуацию разрулили.

— Когда-то ваши коллеги говорили мне, что психолога должно отдельно насторожить, если подросток «тихушник». Так называли мальчика, устроившего бойню в казанской школе. Можно ли вовремя увидеть таких опасных «тихушников»?

— Это самое трудное: замечать «тихих». Тех, кто не создает проблем, кто нормально учится, кто не привлекает внимания. Нужно анализировать, что мы можем понять о конкретном классе. Мы с коллегами разработали в свое время карту наблюдений на уроке: делали пометки, кто что сказал, кто сколько раз поднял руку, кто как ответил, кто как пообщался с соседом по парте, кто какое замечание получил, и так далее. Отдельно ты стараешься замечать тех, кто не сделал вообще ничего. А о каком из детей с тобой вообще никто никогда не говорил? О ком ты не помнишь, как он выглядит? 

Это сложная работа, но очень интересная. При этом в иерархии коллег-психологов именно школьные психологи — это какие-то «окопные солдаты», и мне бы очень хотелось, чтобы отношение к ним изменилось.

— Какую роль тут играет интернет? После недавних происшествий в некоторых российских регионах стали говорить о том, что учителя обязаны изучать соцсети всех учеников, вылавливать там какие-то признаки. Насколько это эффективно? 

— Это нереально отслеживать, и я не понимаю, как это должно происходить. Но об интернете надо говорить отдельно.

С одной стороны, информация распространяется очень быстро, остановить это нельзя. Нужно принять, что дети часто сразу узнают о том, что кто-то что-то совершил. Некоторые могут примерять поступок на себя. Возможно, это происходит неумышленно. Но если посмотреть на список, например, нападений на школы, то мы увидим странное сгущение: вслед за одним случаем возникают второй, третий… Через некоторое время волна успокаивается. Видимо, это важно учитывать и быть особенно внимательными тогда, когда уже что-то произошло.

У детей мало возможностей для этого. Сразу добавлю: смотря в какой школе.

В интернете ты можешь 15 секунд кривляться, стараясь попасть в чей-то тренд, а можешь создать собственный тренд — и кривляться будут вслед за тобой. И, на мой взгляд, интернет, как и компьютерные игры, — это среда, где «играющий» — главный герой. Это способы самопроявления, способы тренировки какого-то своего «авторства». И не зря во многих случаях нападавшие на школы оставляли какие-нибудь отсроченные посты, как-то заранее заявляли о своих желаниях.

— Тимофей Кулямов, убивший 10-летнего Кобилджона Алиева в Успенской школе в декабре 2025 года, перед нападением отправил одноклассникам манифест.

— Да, и манифесты оставляют. То есть интернет — это не только место, где распространяется информация, которую кто-то может примерять к себе, но и пространство, где ребенок проявляет авторство, которого ему не хватает в обыденной жизни, в обычной школе. Это важный фактор, который теперь влияет на формирование взрослых из детей.

Кстати, незадолго до этих случаев появилась еще одна инициатива, если не ошибаюсь, от детского омбудсмена: чтобы классный руководитель еще и вел журнал учета конфликтов. То есть давайте что-нибудь еще нахлобучим на учителей, а потом будем с них требовать, если, не дай бог, что-то случится, а журнал не заполнен. Мы же знаем, как заполняются журналы: постфактум перед проверкой. 

— В таких условиях можно ли вообще надеяться, что несчастные учителя что-то выловят? Или они начнут на всякий случай по любому поводу терзать детей, родителей и полицию, лишь бы подстраховаться?

— Пытаться что-то «вылавливать» можно только в том случае, если вы уже что-то о ком-то думаете, что-то вас встревожило.

— То есть в любом случае на первом месте — контакт с детьми?

— Конечно. И с детьми, и со взрослыми.

— Есть ведь еще и атмосфера вокруг детей, мы об этом говорили применительно к 2014 году. Если смотреть количество нападений в школах дальше, то каждый год их происходило в среднем по 5–6 случаев, за исключением 2020-го, когда был ковид — и только одно нападение. В 2022–24 годах — уже война, пропаганда, кругом детям показывают танки с автоматами, детей выкладывают на снег буквой Z и так далее, но уровень держится: шесть инцидентов в 2023-м, столько же — в 2024-м, до декабря 2025-го — два. И вдруг в конце прошлого года и начале нынешнего идет какая-то лавина: 16 декабря — 15-летний Тимофей Кулямов убивает мальчика-таджика, 22 января — в Нижнекамске семиклассник приходит в школу с ножом и петардами и ранит охранницу, 3 февраля — сразу два случая, девятиклассник со страйкбольным автоматом и семиклассница с ножом, 4 февраля — в Красноярске девушка подожгла и избила молотком одноклассников. Что такое произошло именно в 2025 году? Или что-то накопилось?

— Я могу предположить, что до критического уровня дошло количество военной пропаганды и вообще боевой риторики, когда «восстанавливать справедливость» непременно нужно методом войны, боя, когда героизм — это исключительно «боевой подвиг».

То есть появилось представление, что человек может изменить свою жизнь, решить разнообразные проблемы, уйдя на войну. Можно уйти из тюрьмы — и стать героем. И я боюсь, что количество военной риторики уже переходит в качество. По мере распространения оружия и боевых практик, возвращения людей с войны это будет только усиливаться. Мы же знаем, сколько сейчас в школах проходит встреч с военными, вернувшимися с фронта. Их даже работать в школы приглашают.

— Как вообще дети воспринимают все эти игры с оружием, эти построения буквой Z и прочее? В одной школе меня уверяли, что для них это увлекательная игра — не больше. А на самом деле как это действует?

— Действительно, много военной риторики, военных игрищ. Два года подряд «Движение первых» проводит общенациональную игру «Зарница». Если вы откроете их сайт, то увидите: школам предлагают формировать отряды, в которых есть командир, замполит, штурмовики, операторы дронов, военкор, медсестра и, кажется, сапер. Они действительно пытаются превратить войну в увлекательную игру, которая, между прочим, проходит по схеме всероссийских олимпиад. 

Школьный этап, муниципальный этап, региональный, потом «вишенка на торте» — национальный. Последний — это уже просто практически война, это можно видеть на роликах в интернете. С поддержкой со стороны настоящей бронетехники.

Туда же уговаривают вступать студентов, не сдавших сессию. Уход на войну объявляют доблестью. И такого много вокруг.

— Но ведь что-то такое было и в советское время: «Зарницы» не сейчас придумали, автомат Калашникова мы разбирали и собирали, стреляли из какой-то винтовки в школьном подвале. Но к такой нормализации оружия, как сейчас, мне кажется, это не приводило.

— При этом я помню, как мы, будучи мальчишками, мастерили пугачи, стрелявшие спичечным порохом, с удовольствием стреляли из пистолетов с пистонами, и нам нравился звук выстрела. Были взрывпакеты разной степени мощности и, между прочим, довольно много связанных с этим травм. Да, всего этого было много. Разница в том, что это происходило не внутри школ. Может быть, дело в том, что в советское время у детей было много уличной жизни, она шла во дворах, а школа не занимала так много детского времени. 

Ну и главное, что интенсивность войны сейчас совершенно другая и информации о войне гораздо больше. Да, в наше время был Афганистан, нам рассказывали, что кто-то там выполняет какой-то «интернациональный долг», но и то рассказывали не очень много. Я жил в Центральной Азии, там мы этого побольше слышали.

Но все-таки это была война где-то далеко, не здесь. 

Сейчас, мне кажется, страна «уходит на войну» тоже очень по-разному, неоднородно. Чем меньше городки, чем дальше они от культурных центров — тем меньше возможности спрятаться в каких-то «пузырях», реализовываться в каких-то сообществах. И тем больше войны. Хотя шутинг, мне кажется, достигает очень разных городов.

— Что можно сделать с распространением этих шутингов? На что бы вы, психолог, предложили обратить внимание в первую очередь?

— Я думаю, что должно быть много обсуждений происходящего в профессиональных сообществах. Горизонтальных, подчеркну я, обсуждений.

— Горизонтальные — это у нас не приветствуется.

— Да, не приветствуется. Но и обращаюсь я ведь не к начальству, а к своим коллегам, к профессионалам, которые в силах, на мой взгляд, обсуждать это в своих кругах. Все-таки психология предполагает профессиональный обмен, интервизию, супервизию со стороны более опытных коллег, какие-то собственные практики. Я надеюсь, что такое обсуждение будет вестись в профессиональном сообществе.

— О чем? О том, как распознавать детей, вызывающих тревогу?

— Не только распознавать. Но вот недавно я посмотрел регламент, предложенный в Москве городским психолого-педагогическим центром. Там изложены признаки того, что ребенок находится в трудной жизненной ситуации.

Да, всё это хорошо. Но если вы всё это уже видите, если вы можете уверенно об этом сказать, значит, ситуация уже сильно запущена. 

Я бы предлагал психологам думать о том, как в их работе распределять внимание между разными классами, группами, чтобы не искать всё время под фонарем. С другой стороны, надо развивать контакт с теми, с кем работаешь, создавать возможности детям и взрослым выходить на контакт. Способы и находки для этого есть разные у разных специалистов и психологических служб.

— Война не кончилась, а когда кончится, начнут возвращаться «ветераны». Мы уже сейчас видим этот «куст» нападений в школах в январе-феврале 2025-го. Как это будет дальше развиваться? Что будет происходить с детьми?

— Ох…

— Боюсь, что это тоже ответ.

— Мне кажется, что если даже просто смотреть на количество этих случаев, то, видимо, оно будет нарастать. И они будут по-прежнему группироваться по два, три, четыре. По тем причинам, о которых я уже сказал. 

Думаю, что существуют еще периоды, когда это наиболее вероятно. Например, февраль — это еще темное время, это самая длинная учебная четверть, один из наиболее тяжелых участков пути в школе. 

Девочка, расстрелявшая одноклассников в Брянске из отцовского ружья, публиковала «ВКонтакте» свой дневник. Сначала она хотела прийти в школу с этим ружьем 1 сентября, именно в праздник, но не получилось, отец куда-то унес ружье. И она никак не решалась, ждала, оттягивала, а потом испугалась, что отец ружье снова унесет, и решилась. И это произошло в декабре — в самое темное время в году. Вот есть темные времена — и времена яркие, какие-то праздники. Был случай, когда мальчик полоснул девочку ножом по шее из ревности во время праздника последнего звонка. То есть можно предполагать, когда это произойдет, хотя такие предположения делать достаточно бессмысленно.

Думаю, что таких случаев будет больше. Тяжелее станет работать учителям и школьным психологам. Полагаю, что в школах пойдут, если уже не пошли, разнообразные проверки: комиссии по делам несовершеннолетних, прокуратура подключится, вместе они будут приходить.

Кто-то кого-то сильнее обидит, кто-то чего-то не заметит, пропустит насмешку, которая войдет в «копилку» буллящих отношений. Эти проверки и угрозы наказаний — тоже ведь своего рода буллинг.

— В Госдуме предложили простое решение проблемы: не надо сообщать о случаях нападений в школах. И если поначалу это казалось мне очередной «гениальной» находкой думцев, то после ваших слов о «кустах» нападений я подумала, что не так уж это и глупо. Поможет ли?

— Можно сказать: давайте не будем предавать огласке. Но на интернет-роток ведь не накинешь платок, в эпоху интернета информация всё равно будет распространяться. Думаю, что замалчивать просто бессмысленно.

А что нужно сделать на самом деле — это сразу же максимально обсуждать случаи, произошедшие в школах. Просто приходит учитель и говорит: вы знаете, в такой-то школе вот что произошло, я отношусь к этому так-то и так-то, я думаю, что этот человек долгое время мучился, находился в состоянии сжатой пружины, а теперь расскажите, что вы об этом думаете, почему это могло с ним произойти. А не думаете ли вы, что и среди нас есть такие «пружины», что и мы в своих отношениях друг с другом бываем недостаточно бережны? Если кто-то из вас чувствует, что ему плохо, найдите, с кем поделиться, вон у нас в таком-то кабинете психолог сидит… И так далее. 

Можно организовывать анонимные ящики, чтобы дети могли бросить туда записку, рассказать, что происходит. А потом на общем стенде психологов появляется абсолютно обезличенный развернутый ответ не конкретному человеку, а на ситуацию. Так делали мы у себя в школе. И вопросы бывали сложные. Потом некоторые приходили на консультацию. В общем, во всех подобных случаях замалчивать что-то бесполезно. Это нужно с детьми обсуждать и обсуждать.