Полина Шарендо-Панасюк. Фото: Правозащитный центр «Вясна»
В истории независимой Беларуси такое впервые: отказ политзаключенной от белорусского гражданства. Полина Шарендо-Панасюк осуждена уже дважды: в первый раз за то, что сорвала балаклаву с одного из ворвавшихся в ее квартиру силовиков, во второй — за «неподчинение требованиям администрации исправительного учреждения». И вот теперь, перед очередным судом (снова за неподчинение), она написала заявление с отказом от белорусского гражданства. Назвав белорусский режим оккупационным, участвующим в войне и убивающим политзаключенных в тюрьмах, Полина заявила, что отказывается от паспорта со сталинским гербом на обложке и отныне не подчиняется никаким требованиям.
В истории советского диссидентства похожий случай был: в 1977 году в Киеве писатель и сценарист Гелий Снегирев написал заявление об отказе от советского гражданства. Прожил он после этого меньше полутора лет: тюрьма, голодовка, больница, мучительная смерть. И, конечно, посмертная реабилитация и восстановление в творческих союзах. Не знаю, какое у нас тысячелетие на дворе, но в Беларуси веет то тридцатыми, то семидесятыми прошлого века. На днях стало известно, что Полину из колонии этапировали в психушку — якобы для проведения судебно-психиатрической экспертизы. Но экспертизу она уже проходила — перед первым судом.
Так что, скорее всего, в дело вступает старая добрая карательная психиатрия: чего не добьешься пытками, легко сделает галоперидол.
«Совесть есть?» — «Вопрос снимается»
Полину и ее мужа Андрея Шарендо в их родном Бресте знают отлично. Они в сопротивлении с начала нашего века. Познакомились еще в молодежной организации «Малады фронт» («Молодой фронт»), потом организовывали акции протеста, координировали в Бресте деятельность гражданской инициативы «Европейская Беларусь». Задержаний, штрафов, арестов было в избытке даже в относительно вегетарианские времена. И после участия в протестах 2020 года было ясно, что уголовные дела — вопрос времени.
За Полиной пришли 3 января 2021 года. Андрей в это время отбывал административный арест, Полина была дома с четырехлетним сыном Стахом. Когда люди в черном без опознавательных знаков выломали дверь и ворвались в квартиру, Полина сорвала балаклаву с одного из них. Ее приговорили к двум годам лишения свободы. Они уже прошли, но шансов выйти на свободу у Полины нет. В 2022-м ей добавили год по статье 411 («злостное неповиновение требованиям администрации исправительного учреждения»). Так Полина Шарендо-Панасюк стала первой женщиной-политзаключенной, к которой применили эту статью.
Полина и Андрей. Фото из личного архива
В мае нынешнего года еще одно уголовное дело по той же статье поступило в суд. Второй раз по статье 411 добавляют, как правило, уже два года. А вообще, применяя эту статью, заключенного можно держать за решеткой всю жизнь. Точнее, пока он не сломается.
Тот факт, что Полину будут ломать изо всех сил, был очевиден еще во время суда. Ее диалог с судьей облетел весь мир, а в Чехии его уже используют в театральных постановках. Вот как он звучал, этот диалог в суде.
— Встаньте, пожалуйста.
— Перед бандитами не встаю.
— С какого дня под стражей?
— Захвачена в плен 3 января.
— Хотите заявить отвод составу суда?
— Вы не суд.
— По каким причинам?
— Сталинская тройка, полевая жандармерия, но вы не суд.
— Вы заявляете мне отвод?
— Заявляю всей системе.
— Понятно вам обвинение?
— Это не обвинение, это политически мотивированное преследование.
— Вину признаете?
— Это политически мотивированное преследование. Это уголовное дело, в котором потом вас обвинят. Вы участвуете в политических репрессиях.
— Вы признаете вину?
— А вы признаете, что участвуете в политических репрессиях?
— Вопросы суду не задают. Виноватой себя не признаете?
— Дать отпор бандиту — честь и обязанность гражданина. Я не обвиняемая, я политзаключенная. Требую прекратить этот цирк.
— Обвиняемая, иск признаете?
— Благодарю международное сообщество за введение санкций против режима Лукашенко и призываю к международному трибуналу!
— Обвиняемая, есть ли вопросы?
— Вам не стыдно?
— Вы не можете задавать вопросы суду. Вопросы к свидетелю?
— Вам не стыдно?
— Вопрос снимается.
— Совесть есть?
— Вопрос снимается.
А в момент оглашения приговора Полина вскинула вверх руку с листом бумаги, на котором было написано: «Самозванец, убывай».
Только над буквой Б были пририсованы две точки, как над Ё. Умеющие читать все прочли правильно. Суд и конвоиры тоже.
«До встречи в музее карателей»
В Беларуси всего две женские колонии: № 4 в Гомеле для «первоходов» и № 24 в Речицком районе для «многократов». После второго приговора за злостное неподчинение Полину перевели в Речицу. А начиналось всё в Гомеле.
Первый прием «ломки», с которым сталкиваются все прибывшие в колонию политзаключенные, — это подписать признание вины. Даже если в суде не признал — неважно. Зато подпишешь в зоне — это большой плюс для тюремщиков: они, получается, перевоспитали. Выходит, с тем, что не удалось следствию и суду, успешно справилась администрация.
Полина Шарендо-Панасюк. Фото: «Наша Нива»
«Вы мне не начальство»
В гомельской колонии Полина провела восемь месяцев. Из них три — в ШИЗО и столько же в ПКТ. И только два месяца — в отряде, куда она возвращалась урывками и где могла общаться с другими заключенными. В апреле прошлого года ее увезли из колонии сначала в СИЗО, а потом с новым сроком — в Заречье Речицкого района, в колонию № 24 — для «многократов».
Две женские зоны различаются не только контингентом. Гомельская (№ 4) находится в черте города, туда часто ездят всевозможные государственные делегации, — как правило, для того, чтобы потом рассказать по телевизору, как хорошо живут осужденные женщины в Беларуси и как замечательно их кормят. В гомельской зоне 20 отрядов и больше полутора тысяч женщин.
Женская колония в Заречье. Фото: dneprovec.by
Колония № 24 в Речицком районе находится в лесу, среди болот, на отшибе, и туда редко кто-то приезжает. По словам бывших заключенных, там настоящее царство-государство для начальства. До столицы далеко, чиновники и депутаты тоже туда не спешат, так что возможности фактически неограниченные. Там десять отрядов и около тысячи заключенных. И «резиновая» камера, куда заводят и бьют дубинками.
Но, как ни странно, именно среди лесов-болот, в зоне для рецидивисток, политзаключенным может быть психологически легче. Как объясняли бывшие узницы обеих колоний, «первоходками» легче манипулировать. Они поддаются на посулы или угрозы, они провоцируют скандалы и впадают в истерики. Допустим, администрация хочет превратить в ад жизнь политзаключенной. Для этого с обысками приходят не только к ней. «Шмонают» весь отряд, вытряхивают все личные вещи на пол в кучу, отправляют в ШИЗО за общение с неблагонадежными — и в итоге женщины начинают обвинять политзаключенных: «Это из-за вас, экстремистов, мы, нормальные люди, страдаем!» А тех, кто в Заречье сидит по четвертому-пятому разу, никакими шмонами не запугаешь и УДО не соблазнишь: им всё равно оно не светит, а к тюремным неудобствам эти женщины привыкли.
Есть, конечно, всякие, в том числе активно сотрудничающие с администрацией, но большинство уже живет в тюремной субкультуре и по собственному желанию давить на политических не будет.
Полину привезли в колонию № 24 в июле прошлого года с приговором уже по статье 411. Если заключенную-«первоходку» судят по новому уголовному делу во время отбывания срока, ее все равно возвращают в ту же гомельскую колонию, как журналистку телеканала «Белсат» Екатерину Андрееву: в начале 2021 года ее приговорили к двум годам лишения свободы за «грубое нарушение общественного порядка» (точнее, за стрим с акции протеста), а летом прошлого года, незадолго до возможного освобождения, внезапно увезли в СИЗО Гомеля и судили уже по статье «измена государству». С новым приговором в восемь лет Катю вернули в гомельскую колонию. Но статья 411 — «злостное неподчинение требованиям исправительного учреждения» — автоматически означает перевод в Заречье. На перевоспитание.
Сейчас Полина Шарендо-Панасюк на этапе. Из колонии ее вывезли, а до республиканского центра психического здоровья «Новинки» вторую неделю не могут довезти. Обычно для зэка существует один этап: из СИЗО в колонию. Для Полины этот этап пятый. Чем он закончится, неизвестно. Что мы можем сделать для нее и других женщин-политзаключенных — тоже неизвестно. Но хотя бы говорить, рассказывать, кричать о них мы обязаны. Хотя бы потому, что мы не в ШИЗО, где даже расческу не дают, не говоря уже о бумаге и ручке.